— Эх, — лицо Хуанлун-чжэньжэня выражало крайнее смущение; очевидно, чувство вины будет грызть его еще несколько сотен лет.
Рядом Добао-даожэнь внезапно что-то вспомнил и повернул голову к Чжао Гунмину.
— Кстати говоря, почему шимэй Цзинь-гуан была ранена, да еще и здесь, на твоей горе Эмэй?
Чжао Гунмин чуть не поперхнулся вином и поспешно ответил:
— Об этом я и сам точно не знаю, еще не успел спросить, кто это напал исподтишка на шимэй Цзинь-гуан…
Глаза Добао-даожэня блеснули, он явно что-то понял и перевел взгляд на Ли Чангшоу.
Ли Чангшоу же внимательно смотрел на свой нос и созерцал сердце1, совершенно не собираясь вступать в разговор…
В пещере Лофу этот скромный пир в честь победы разошелся уже через полдня.
Да-фаши вернулся во дворец Доушуай для совершенствования, Чжао Гунмин отправился вместе с Добао на остров Цзиньао, а Хуанлун-чжэньжэнь поспешил в Храм Дракона Восточного моря, чтобы узнать, не нужна ли там его помощь…
Ли Чангшоу сжег бумажного даоса, ходившего на гору Линшань, прямо в пещере Лофу, а сознание вернул в храм Бога морей в Южном море, продолжая систематизировать полученные из первых рук сведения о бессмертных трех учений…
С точки зрения результата, эта великая постановка «три учения давят на Линшань» не была идеальной.
Во-первых, это послужило предупреждением для горы Линшань, дав ей возможность перейти из света в тень, что незримо добавило трудностей в планы по развитию Небесного двора.
Во-вторых, Да-фаши бросил открытый вызов святому.
Ли Чангшоу и раньше предполагал, что подобная сцена может произойти, но он не ожидал, что Да-фаши, полагаясь на высшее сокровище, так легко отразит удар магического артефакта святого.
Более того, он не ожидал, что Да-фаши, всегда старавшийся не связывать себя кармическими причинами и следствиями, в такой момент проявит ответственность старшего брата-соученика врат Дао…
Обычно, когда они наблюдали за драмами племени драконов, Да-фаши придерживался принципа: «если можно не вступать в бой, то он не вступал». Разве что дело касалось истинной «последней черты», в противном случае Да-фаши просто поручал работу ему, своему помощнику…
Ли Чангшоу очень беспокоился, что этот поступок Да-фаши может оставить у учеников трех учений неблагонадежное впечатление.
— Значит, святые — всего лишь такие? Если нет высшего сокровища, а магических артефактов побольше, разве нельзя пойти против них?
Да, это относилось именно к тем бессмертным из учения Цзе!
И в-третьих, в будущем Западное учение, несомненно, станет действовать осторожно и осмотрительно. Столь заносчивый и самонадеянный дух их учения, скорее всего, из-за этого случая изменится, и Ли Чангшоу наверняка придется тратить гораздо больше сил на свои расчеты.
Но, с другой стороны, нельзя же из-за этих минусов игнорировать положительное значение нынешнего давления трех учений на Линшань…
Положительных последствий этого события было не счесть, цели на всех уровнях можно считать достигнутыми.
В целом, в последующие пятьсот лет Небесный двор должен иметь возможность развиваться спокойно.
Глядя на систематизированные сведения о «бессмертных трех учений» в своих руках, Ли Чангшоу перебирал в уме одного персонажа за другим…
В эпоху перед великим бедствием Дарования богов звезды трех учений сияли ярко, и сияние звезд над Великими Пустошами было ослепительным.
В этот раз на горе Линшань самое глубокое впечатление на Ли Чангшоу произвела не Святая Матерь Цзиньлин, в которой красота сочеталась с силой, и не три старших брата-соученика, продемонстрировавшие недюжинное актерское мастерство и незаурядное величие, и даже не Тай-и-шибо с его яркой индивидуальностью и четвертым уровнем мастерства в языке инь-ян2, а…
Юйдин из учения Чань.
В тот миг, когда Юйдин по собственной воле вышел вперед, Ли Чангшоу уловил нить таинственной даоской рифмы.
Эта рифма была Ли Чангшоу крайне знакома: она не во всем совпадала с его «Техникой черепашьего дыхания и успокоения ци», но имела множество сходных черт!
Этот бессмертный из двенадцати Золотых бессмертных учения Чань скрывал часть своего уровня совершенствования!
Более того, нефритовый треножник, который Юйдин-чжэньжэнь сегодня держал над головой, не был его магическим артефактом. Он казался воплощением божественной способности или проявлением Великого Дао. Если прислушаться к ощущениям, это было чудесное существо, находящееся на грани между врожденным и приобретенным духовным сокровищем!
Этот чжэньжэнь от начала и до конца не проронил ни слова, по большей части лишь улыбаясь…
Заурядная внешность, слабая аура присутствия, уверенность, с которой он в решающий момент осмелился выступить против Западного учения, тот таинственный нефритовый треножник и, что еще важнее, ученик Юйдин-чжэньжэня, который еще не родился —
Эрлан-шэнь Ян Цзянь!
Этот Юйдин, скорее всего, скрытый мастер невероятного масштаба!
Ли Чангшоу обвел кружком имя Юйдин-чжэньжэня; позже можно будет проявить инициативу и завязать знакомство, чтобы посмотреть, не получится ли раздобыть «Искусство восьми-девяти сокровенных превращений», которое называют методом номер один для совершенствования физического тела.
Сам он, конечно, не испытывал интереса к «Искусству восьми-девяти сокровенных превращений» — его нынешний уровень совершенствования был уже не низок, его путь Дао уже предварительно сформировался, и в дальнейшем ему нужно было шаг за шагом продвигаться по этому пути, не меняя метод обучения без веских причин.
Но если бы этот метод скоростного совершенствования физического тела удалось использовать для обучения начальника охраны пика Сяоцюн, Сюн Линли, или посланников учения Бога морей…
Тогда это было бы весьма удобно.
Ли Чангшоу еще раз тщательно упорядочил содержимое нефритового амулета, долго просидел в заднем покое в раздумьях, и лишь затем применил технику перемещения сквозь землю, отправив этого бумажного даоса обратно в подземное хранилище.
В это время была уже глубокая ночь, звезды на небе поредели.
На пике Сяоцюн Ли Чангшоу медленно обмахивался веером, поглядывая на шимэй, сидевшую на циновке рядом и пребывавшую в глубокой медитации.
Она погрузилась в созерцание очень глубоко.
Окинув своим бессмертным восприятием все уголки школы, он увидел, что шишу Цзю Цзю как раз проповедует Дао для шишу Цзю Юй, а наставник с удовольствием слушает их в стороне с видом прилежного ученика, заглянувшего на чужой урок.
Тогда он поднялся, оседлал облако и направился к пику Даньдин, чтобы навестить старика Вань Линьюня, который только что совершил прорыв и вышел из затвора, и подбодрить старейшину, мастера ядов.
Задержавшись на пике Даньдин на полчаса, Ли Чангшоу все же не мог успокоиться и полетел к пику Потянь…
О чем же он беспокоился?
Об этом и говорить не стоило — разумеется, о том, что он видел раньше…
Патриарх-основатель школы Дусяньмэнь, Дуэ-чжэньжэнь, снова стал ключевым звеном в слухах!
У храма Дусянь двое старейшин, охранявших вход, спросили Ли Чангшоу, зачем он пришел, но изнутри уже донесся кашель главы.
— Это я попросил Чангшоу прийти.
Двое старейшин тут же не посмели преграждать путь. Ли Чангшоу отвесил даоский поклон, низко склонил голову, вошел в главный зал и быстрым шагом направился в малую приемную главы.
После обмена приветствиями глава пригласил Ли Чангшоу сесть и попутно накрыл боковой предел барьером.
Цзи Ву-ю с улыбкой сказал: — Чангшоу, если есть дело, говори прямо. Почему ты выглядишь таким колеблющимся? Кхм, кхм-кхм! Не относись ко мне как к чужаку.
— Это… — Ли Чангшоу на мгновение задумался и произнес: — Глава, не стоит ли напомнить нашему патриарху-основателю, Дуэ-чжэньжэню…
Глава поспешно спросил: — Напомнить о чем?
— О том, чтобы не верил слухам и не распространял их, — вздохнул Ли Чангшоу. — Да-фаши получил у Небесного Императора «Стеллу Небесного Императора об истинной добродетели», предназначенную специально для расследования дел о слухах. Ранее, когда собрались многочисленные бессмертные трех учений, они видели, как на ней промелькнуло имя Дуэ-чжэньжэня, ставшего неотъемлемым звеном в раздувании слухов…
— А?!
Цзи Ву-ю вскочил на ноги и, нахмурившись, спросил: — Неужели Да-фаши прогневался?
— Вовсе нет. Все проявили молчаливое согласие и сделали вид, что ничего не заметили.
Ли Чангшоу вздохнул: — Но такие вещи действительно не могут продолжаться дальше.
— Хорошо! — встревоженно сказал Цзи Ву-ю. — Я сейчас же отправлюсь на гору Куньлунь, чтобы просить о встрече с учителем, и обязательно передам ему это! Скажу, что это Да-фаши прислал человека с предупреждением!
Ли Чангшоу почувствовал, что на одну заботу в его сердце стало меньше.
Он уже собирался откланяться, чтобы отправиться к Его Величеству Небесному Императору и обсудить, где установить Стеллу Небесного Императора об истинной добродетели, а также поговорить о делах племени ведьм на Северном континенте; но вдруг в его сердце что-то шевельнулось, и он спросил:
— Глава, ранее я видел, как шимэй Юцинь в спешке уходила, не знаете ли, по какому делу?
— О, пустяк, — улыбнулся Цзи Ву-ю. — В царстве Юцинь недавно появился демон-павлин, который губит людей, питаясь простыми смертными. Царство Юцинь — это не только родина Сюаньи, но и важный источник подношений для нашей школы. Посоветовавшись, старейшины отправили Сюанью и нескольких старейшин школы разобраться с этим.
Ли Чангшоу медленно кивнул. И впрямь пустяк.
— В таком случае, ученик вернется к совершенствованию. Простите, что побеспокоил главу.
— Я немедленно напишу письмо. Если что-то понадобится — приходи прямо ко мне.
Они поднялись и обменялись даоскими поклонами. Ли Чангшоу развернулся, вышел из боковой двери и направился к выходу из зала.
Не пройдя и пары шагов, Ли Чангшоу замер. Он внезапно уловил некую необычную деталь…
Павлин… демон?!
***
- Внимательно смотреть на свой нос и созерцать сердце (眼观鼻、口观心, yǎn guān bí, kǒu guān xīn) — образное выражение, означающее крайнюю сосредоточенность или демонстративное безучастие к внешним раздражителям. ↩︎
- Инь-ян (阴阳语, yīn yáng yǔ) — китайское выражение, означающее саркастичную, язвительную или пассивно-агрессивную манеру речи. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
