Чай в чаше постепенно остывал, а теплое солнце медленно склонялось с зенита к западу.
Лу Чжо ждал слишком долго и, почувствовав жажду, поднес чашу к губам и сделал глоток остывшего чая.
Когда он поставил чашу, в серой дымке ранневесеннего пейзажа, мелькавшего на периферии зрения, наконец-то проступило яркое пятно.
Лу Чжо повернул голову и увидел на другом конце длинной дамбы Вэй Жао. На ней было ярко-красное чжуанхуа-бэйцзы, а пояс того же цвета подчеркивал тонкую, в обхват ладоней, талию. Пока не было ветра, легкие ленты неподвижно спадали вдоль белой юбки, но стоило налететь озерному бризу, как красные ленты и белоснежный подол затрепетали, и показалось, будто небожительница ступает по ветру.
Служанка Битао остановилась на берегу, и Вэй Жао пошла дальше одна. В руке она держала круглый веер, которым лениво поигрывала на ходу: шелковое полотно то скрывало ее изящный подбородок и алые губы, то снова открывало их взору.
Лу Чжо отвел взгляд и поднялся со своего места.
Вэй Жао совсем не хотелось видеть Лу Чжо, но вайцзуму сказала: если она не придет, то Лу Чжо останется в Сяньчжуань до тех пор, пока она не покажется.
Ступив в павильон над водой, Вэй Жао остановилась и, глядя на приближающегося Лу Чжо, спросила:
— Что шицзы хочет сказать?
Вид у нее был нетерпеливый, будто она собиралась уйти в ту же секунду, как он закончит.
Лу Чжо опустил глаза и произнес:
— Не скрою от гунян: когда я только вернулся в столицу и впервые услышал о семье вашей матери, я в душе не мог принять то, как лаотай-цзюнь потакает обычаю повторного замужества женщин дома Чжоу, и не одобрял того, что гунян самовольно уезжает из города в горы. Причина в том, что мой отец и двое дядей пали на поле боя, а мать и тетушки хранят целомудренное вдовство. Я полагал, что так надлежит поступать всем женщинам в Поднебесной.
Вэй Жао скривила губы — она так и думала.
Лу Чжо продолжил:
— Поэтому, когда я очнулся и обнаружил, что моя невеста — это вы, я решил, что вы никак не подходите на роль добродетельной жены для дома Лу. Я относился к гунян крайне непочтительно и в порыве чувств неоднократно допускал резкие слова. Большая ошибка уже совершена, и я знаю, что вы не простите меня так легко. Я пришел сегодня лишь для того, чтобы сказать гунян: лаофужэнь и мать очень любят вас и понимают, почему ваша родительница вышла замуж повторно. От них я тоже узнал, как тяжело приходится вдовам. С этого дня я больше не допущу неуважения к вашей матери и избавлюсь от всяких предубеждений против гунян. Прошу вас, ради старших членов семьи, вернитесь со мной в поместье, чтобы успокоить сердца родных с обеих сторон.
Вэй Жао некоторое время пристально смотрела на него, а затем с любопытством спросила:
— Вы сами решили это сказать, или лаофужэнь вас научила?
Лу Чжо поднял глаза и, встретившись с ее испытующим взглядом, ответил:
— Все, что я только что сказал, — чистая правда, идущая от самого сердца.
Вэй Жао усмехнулась и, помахивая веером, сделала несколько шагов в сторону. Глядя на искрящуюся гладь озера, она проговорила:
— Я давно знала, что шицзы презирает меня, но мне все равно. Я согласилась на обряд чунси1 не ради вас. В этот раз я ушла в гневе, потому что шицзы глубоко оскорбил меня. Мое сердце полно негодования, и даже если шицзы искренне раскаялся, я не смогу в один миг забыть то унижение. Если вы зовете меня вернуться прямо сейчас, я просто не смогу этого сделать — мне слишком обидно.
Лу Чжо понимал ее чувства. Глядя на ее нежный профиль, он спросил:
— Тогда до каких пор ты намерена здесь оставаться?
Если бы Вэй Жао могла выбирать, она бы вообще никогда не возвращалась, но реальность была такова, что она не имела права на капризы.
Горько усмехнувшись, она пробормотала, словно разговаривая сама с собой:
— Я хотела бы остаться здесь до конца месяца, но боюсь, что лаофужэнь будет слишком долго беспокоиться. Сделаем так: если шицзы согласен, пусть в следующий выходной день снова приедет в Сяньчжуань для вида, и тогда я вместе с вами вернусь в дом гогуна.
Она не простила Лу Чжо, просто не хотела слишком долго доставлять хлопоты старшим в обеих семьях.
Лу Чжо видел, как сильно она привязана к Сяньчжуань, и в этот миг осознал правоту слов своей вайцзуму.
Вайцзуму постоянно хвалила Вэй Жао за рассудительность. Даже когда Вэй Жао в сердцах уехала в Сяньчжуань, срок, который лаофужэнь отвела ему, чтобы задобрить ее, тоже ограничивался концом месяца. Вэй Жао тоже хотела остаться до конца месяца, но она пошла на уступку и сама сократила срок возвращения на десять дней, избавив дом Ин-гогуна от лишних десяти дней пересудов в народе.
— Благодарю, — искренне произнес Лу Чжо.
Вэй Жао окинула его саркастичным взглядом и покинула павильон.
Лу Чжо попрощался с Шоуань-аньцзюнь, и когда их группа въехала в городские ворота, прохожие снова начали указывать на них пальцами и шептаться.
Получив от Вэй Жао обещание вернуться в срок, Лу Чжо почувствовал себя гораздо спокойнее.
Ин-гогун-фужэнь и Хэ-ши, узнав, что Вэй Жао согласилась вернуться, на время оставили Лу Чжо в покое.
Однако в последующие дни в дом один за другим начали наносить визиты знакомые женщины. Под предлогом заботы они наперебой выспрашивали, почему Вэй Жао сбежала в Сяньчжуань.
Свекровь и невестка отвечали лишь, что молодые повздорили, и брали всю вину на Лу Чжо.
Столичные чиновники и простой люд с упоением обсуждали чету Лу Чжо, и даже Ци Чжункай, прослышав об этом, примчался к Лу Чжо с расспросами о том, что тот натворил.
В выражении лица и тоне Ци Чжункая явно сквозило желание вступиться за Вэй Жао.
К счастью, Лу Чжо знал, что чувства Ци Чжункая к Вэй Жао больше походили на стремление оберегать прекрасный цветок, а не на глубокую страсть между мужчиной и женщиной, поэтому он не стал спорить с лучшим другом, проявлявшим излишнюю заботу о его жене.
— Тебя это не касается, — холодно ответил Лу Чжо.
Ци Чжункай в ярости схватился за голову. Ему хотелось продолжить ругать Лу Чжо, но он боялся, что тот неверно истолкует его порывы и решит, будто он все еще грезит о четвертой гунян.
Не имея возможности ругаться дальше, Ци Чжункай долго сдерживался, пока наконец не вспомнил о самом главном:
— Так ты принес ей свои извинения? Раз обидил человека, полагается же признать вину как следует?
Перед другом Лу Чжо сохранял все ту же отстраненность:
— В выходной я съезжу еще раз и заберу ее.
— Я слышал, в прошлый раз ты отвез целую повозку подношений, но так и не смог ее смягчить? — спросил Ци Чжункай.
Лу Чжо поджал губы.
Ци Чжункай хлопнул его по плечу:
— А еще не веришь, когда говорят, что ты глуп! Какой толк в этих обычных подарках? Ты должен подарить ей то, что она любит, от чего у нее глаза загорятся. Помню, когда я был маленьким, каждый раз, как нян сердилась на де, он дарил ей какое-нибудь ювелирное украшение. Стоило нян надеть его, как от гнева и следа не оставалось.
Ювелирные украшения?
Лу Чжо вспомнил ясуйцянь, которые Вэй Жао ему вернула. Если он попытается задобрить ее драгоценностями, она наверняка решит, что он использует золото и серебро, чтобы унизить ее. Их первая ссора как раз была связана с деньгами.
Впрочем, слова Ци Чжункая были не лишены смысла. Когда он в следующий раз отправится в Сяньчжуань, Вэй Жао наверняка вернется с ним, но она так и не простила его за нанесенную обиду. Если бы он мог с помощью подарка полностью сгладить это недоразумение, чтобы в будущем жить в согласии, лаофужэнь и мать наверняка были бы счастливы, а ему самому не пришлось бы больше выслушивать упреки от всей семьи.
Вопрос в том, какой подарок придется Вэй Жао по душе? Такой подарок, который заставит ее забыть о ненависти за оскорбление отца и матери?
Лу Чжо отправился в кладовую павильона Сунъюэ. Обойдя ее кругом, он понял, что здесь нет ни одной редкой вещицы, которую Вэй Жао не могла бы купить сама за деньги.
- Чунси (冲喜, chōngxǐ) — древний китайский обычай устраивать свадьбу в надежде, что радость от торжества поможет больному родственнику исцелиться. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
