Чжоу Фу выглядела совершенно ошеломлённой.
Ингу и вовсе прикрыла рот рукой — это и вправду был Хуаншан!
Увидев, что они его узнали, Юаньцзя-ди продолжил идти к трём женщинам.
Только А-Мань ещё не понимала, что происходит. Ингу посмотрела на свою сяоцзе и, получив от Чжоу Фу подтверждающий взгляд, отвела А-Мань на некоторое расстояние — так, чтобы видеть Юаньцзя-ди и сяоцзе, но при этом не слышать их разговора.
Чжоу Фу присела в поклоне перед Юаньцзя-ди, её взгляд упал на чёрные сапоги государя. Сердце её полнилось тревогой и недоумением: «Почему Хуаншан пришёл сюда?»
Юаньцзя-ди молчал, опустив взор и разглядывая стоящую перед ним Чжоу Фу.
Когда они виделись в последний раз на горе Юньу, ей было всего четырнадцать. Тогда она была в мужском платье, с ясным взором и белоснежными зубами1, сама невинность. Теперь, при новой встрече, она уже мать десятилетней девочки. Но двадцатишестилетнюю женщину нельзя назвать старой, тем более такую красавицу, как она; двенадцать лет лишь сделали её ещё прекраснее и ослепительнее.
В те годы Юаньцзя-ди скрыл своё восхищение, но на этот раз он больше не желал ничего утаивать.
Чжоу Фу почувствовала жар в глазах государя. Она давно уже не была наивной девой, и, глядя на старый бумажный змей в форме орла в руках Юаньцзя-ди, невольно ощутила беспокойство.
— Садись, поговорим, — Юаньцзя-ди подошёл к камню у ручья и положил змея себе на колени.
Чжоу Фу скованно присела напротив него.
Длинные пальцы Юаньцзя-ди легко коснулись чёрного бумажного змея, он перевёл взгляд на Чжоу Фу:
— А-Фу, ты помнишь этого змея?
Сердце Чжоу Фу сжалось. «А-Фу» — в юности это было допустимо, но сейчас называть её так было уже неуместно.
Она опустила глаза, скрывая смятение, и с горькой усмешкой спросила:
— Неужели это тот самый, что я потеряла тогда?
Юаньцзя-ди посмотрел на неё и ответил:
— Именно он. В тот день, вернувшись во дворец, я никак не мог перестать думать о тебе, поэтому приказал стражникам отправиться в горы и отыскать его. Все эти годы он висел в моём кабинете.
Чжоу Фу в неверии подняла голову.
Юаньцзя-ди был совсем рядом, но между ними незримо пролегли двенадцать лет. Он был правителем, у него было бесчисленное множество дел, на которые можно было отвлечься, однако в ночной тишине он вспоминал о том маленьком грибке, что ворвался в его жизнь, вспоминал мимолётную встречу на горе Юньу и то, как на Праздник середины осени она обменивалась нежными взглядами с Вэй Цзинем.
Он — Хуаншан, и если бы он захотел А-Фу, то мог забрать её во дворец ещё тогда.
Но Юаньцзя-ди помнил: ей нравятся маленькие красные карпы, а не огромные чаны с водой.
Поэтому в тот год Юаньцзя-ди сдержался. Он предпочитал проводить ночи без сна, но не стал мешать её браку с Вэй Цзинем.
Он жалел об этом, но толку от сожалений было мало: она уже была замужем, и он тем более не хотел её расстраивать.
Пока с Вэй Цзинем не случилась беда.
Юаньцзя-ди казнил всех продажных чиновников, замешанных в деле Вэй Цзиня, но не мог вернуть его, чтобы искупить свою вину перед ней.
Чувство вины не позволяло ему давать волю потаённым мыслям и беспокоить её — до тех пор, пока в этом году она не покинула дом Чэнъань-бо.
— А-Фу, в смерти Вэй Цзиня виноват я, мне нет оправдания перед тобой, — Юаньцзя-ди первым попросил прощения. Если бы он не отправил Вэй Цзиня на то задание, тот остался бы жив. Юаньцзя-ди не знал, таит ли она на него обиду.
Внезапное упоминание Вэй Цзиня прервало смятенные мысли Чжоу Фу. Помедлив, она покачала головой и спокойно произнесла:
— Хуаншан не стоит винить себя. Эр-е много раз говорил мне, что вы высоко цените его, и именно потому, что доверяли ему, поручили это дело. Никто не мог предвидеть, что подлые чиновники решатся на убийство имперского посланника. Это не имеет отношения к Хуаншану. Эр-е не стал бы винить вас, и я тоже не стану.
Юаньцзя-ди посмотрел на бумажного змея в руках и после долгого молчания сказал:
— Но я всё равно чувствую вину перед ним.
Чжоу Фу предусмотрительно промолчала.
Она не спрашивала, но Юаньцзя-ди желал высказаться. Подняв бумажного змея и глядя ей прямо в глаза, он произнёс:
— А-Фу, ещё тогда я хотел вернуть тебе этого змея, вернуть лично. Но во дворец была Тайхоу, ты бы ей не понравилась, и я не хотел запирать тебя во дворец, обрекая на страдания. Поэтому я спрятал этого змея и собственными глазами смотрел, как ты выходишь замуж за другого.
Чжоу Фу закрыла глаза, встала и опустилась перед ним на колени:
— Хуаншан, не говорите больше. В моём сердце вы — мой сюнчжан.
— Но я не хочу быть твоим сюнчжаном.
Отбросив змея, Юаньцзя-ди подошёл к ней, обхватил руками её хрупкие плечи и заставил поднять голову:
— Возможно, в детстве я и относился к тебе как к мэймэй, но когда ты выросла, я с первого взгляда понял, что желаю тебя. А-Фу, двенадцать лет… я терпел двенадцать лет. Сейчас мне уже почти сорок, и я больше не хочу терпеть, не хочу видеть, как ты снова выходишь за другого.
Чжоу Фу отвернулась, на её лице отразилась горечь:
— Кто сказал, что я собираюсь замуж за другого? Посторонние судачат, что мне одиноко и тоскливо, а потому я вернулась в отчий дом, надеясь на повторный брак — и Хуаншан тоже в это поверил? Но это не так. Я не собираюсь снова выходить замуж. Я лишь хочу снова стать собой, ходить куда пожелаю, не спрашивая ни у кого дозволения и не боясь, что чужие пересуды навлекут позор на старших в семье мужа.
Юаньцзя-ди молча слушал. Он впервые слышал от неё истинную причину её возвращения домой. Слухам он, разумеется, не верил, да и дела ему до них не было. Он знал лишь одно: теперь она — вторая сяоцзе дома Чжоу, и он может забрать её во дворец.
— Ты не выйдешь за другого, но разве для тебя я — «посторонний»? — Юаньцзя-ди взял её лицо в ладони, в его глазах читалась печаль. Он знал её ещё совсем крохой, и если она посмеет считать его посторонним…
Чжоу Фу вспомнила время, проведённое в Юньхайцзюй и Дунгуне. Глядя на это знакомое и одновременно чужое лицо Юаньцзя-ди, она искренне сказала:
— Хуаншан не посторонний, я считаю вас своим гэ…
Она не успела договорить — дыхание Юаньцзя-ди стало тяжёлым, и он внезапно поцеловал её.
Это был поцелуй, сдерживаемый двенадцать лет — властный и обжигающий, нетерпеливый, но в то же время неловкий. В нём чувствовалось робкое испытание: он боялся её немилости, но и не давал ускользнуть. Он крепко прижал её к себе, словно обретя вновь утраченное сокровище, и как бы она ни упиралась руками, как бы ни пыталась оттолкнуть его, Юаньцзя-ди не позволял ей вырваться.
Чжоу Фу не могла освободиться, а в её мыслях кружился принесённый им бумажный змей.
Неужели он и вправду хранил его двенадцать лет?
Слёзы внезапно хлынули из глаз. Он никогда не был для неё чужим; она не винила его, она лишь сочувствовала ему всем сердцем.
Но то, что было непозволительным, таковым и оставалось. Была Тайхоу, были дворцовые стены. Она не выбрала бы его до замужества, не выберет и сейчас. Даже если его чувства глубоки, ей не суждено принять их.
Хотя Юаньцзя-ди и удерживал её силой, в его душе в этот миг не было похоти. Он лишь хотел, чтобы она знала: он настроен серьёзно.
Слёзы Чжоу Фу заставили его в испуге разжать руки. Увидев её затуманенные слезами глаза, Юаньцзя-ди на мгновение ощутил острое раскаяние и ненависть к себе за то, что причинил ей боль.
— Я считаю вас лишь сюнчжаном. Считайте, что сегодня ничего не произошло, и пусть Хуаншан больше не приходит.
Чжоу Фу произнесла это, не поднимая головы, и поспешно ушла.
Юаньцзя-ди обернулся и долго смотрел, как она, подобно белой бабочке, улетает прочь, пока совсем не скрылась из виду.
- Ясные очи и белоснежные зубы (明眸皓齿, míngmóu hàochǐ) — китайское образное выражение, описывающее классическую женскую красоту. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
