Выйдя с пакетом нижнего белья, он не вернулся в «Шуньи», а направился прямиком домой. Цин Е только недавно встала и сидела за стойкой, заучивая английские слова, как вдруг услышала голос «Маленького ангела». Она удивилась, что Син У сегодня вернулся так рано, и увидела, как он, подойдя к ней с пакетом в руках, молча бросил его ей и ушёл на задний двор.
Люнянь тоже удивился, что Син У сегодня вернулся так рано, и спросил Цин Е:
— У-гэ что-то тебе дал?
— Не знаю, — сказав это, Цин Е открыла пакет, заглянула внутрь и тут же покраснела как рак. Она поспешно закрыла его, не дав Люняню, который уже вытянул шею, ничего увидеть.
Когда она прибежала на задний двор, Син У с невозмутимым видом пил воду.
Цин Е огляделась по сторонам и, убедившись, что никого нет, подошла к нему и с раскрасневшимся лицом спросила:
— Что это значит?
— Что «что значит»?
— Зачем ты купил мне это?
— А ты как думаешь? — его встречный вопрос «а ты как думаешь» заставил Цин Е почувствовать себя крайне неловко, у неё даже «рак неловкости»1 разыгрался.
Её отец никогда не покупал ей таких вещей, хоть помирай.
Син У впервые видел её в таком смущении. Подавляя улыбку в уголках губ, он сказал:
— После обеда я принесу сушилку для одежды и поставлю её у окна. В будущем суши такие вещи в комнате, она выходит на юг, там солнце хорошее, быстро высохнет.
— Угу… — Цин Е, опустив голову, поспешно зашла внутрь. Она долго не решалась спуститься вниз и сделала это только тогда, когда снова услышала звук уезжающего «Маленького ангела».
В обед Син У не вернулся. Цин Е наконец-то воочию увидела, как Ли Ланьфан кормит бабушку. Стоило найнай хоть раз отказаться от еды, как та тут же откладывала палочки и, ворча, бросала кормление — она торопилась играть в карты.
Видя, что найнай почти ничего не съела, Цин Е сказала Ли Ланьфан:
— Идите, я сама покормлю и отвезу найнай в комнату.
Ли Ланьфан только и ждала, чтобы кто-то другой позаботился о старухе, поэтому бросила:
— Ну, оставляю это на тебя, — и ушла.
Когда Син У вернулся вечером, Хуанмао и Панху пришли вместе с ним. Они купили готовых закусок и притащили ящик пива, собираясь устроить посиделки в доме Син У.
Ли Ланьфан только что встала из-за карточного стола. Син У удивился и, подойдя к ней, спросил вполголоса:
— Ты же говорила, что сегодня пойдёшь помогать к дяде Чжао?
Ли Ланьфан небрежно ответила:
— Перепутала, это завтра.
«…»
Син У совершенно не знал, что делать с такой матерью. Он даже не представлял, что его отец в ней в своё время нашёл.
— Бабушка обедала? — спросил Син У.
— Ела, ела, Цин Е её покормила.
Син У цыкнул и вполголоса выругался:
— Чёрт, ты что, умрёшь, если будешь меньше играть? Зачем ты её заставила кормить?
Ли Ланьфан, не придав этому значения, сказала:
— Она сама вызвалась, хорошо покормила, та целую миску съела, так что не переживай.
Син У, подбоченясь, нахмурился:
— Я разве об этом спрашиваю? Она приехала к нам не для того, чтобы прислуживать тебе. Совесть у тебя есть?
Хуанмао, видя, что Син У снова готов разругаться со своей нян, поспешно крикнул:
— У-гэ, идём пить!
Ли Ланьфан схватила его за руку и сказала:
— Пока Люнянь здесь, сначала подсчитай счета за этот месяц, а потом ешь. А я пойду пару блюд приготовлю.
Ли Ланьфан закончила только начальную школу и писала с трудом. Помимо того, что она лихо подсчитывала выигрыши в маджонг, во всём остальном она ленилась вести расчёты. В конце каждого месяца она просила Син У заняться бухгалтерией, но проблема была в том, что её записи простому смертному понять было невозможно.
Это была тетрадь без обложки, где от руки было записано: кто сколько раз подстригся, сколько стоило окрашивание. Даты стояли далеко не каждый день, всё было в полной неразберихе, и в большинстве случаев приходилось полагаться на память Люняня. Но Люнянь тоже был не особо сообразительным: когда наплыв клиентов был большим, он частенько забывал, сколько денег взял и сколько было посетителей. К тому же Ли Ланьфан постоянно брала деньги из кассы на маджонг, и Люнянь не знал, сколько именно она брала.
Поэтому ежемесячная сверка счетов превращалась в гадание. Чаще всего Син У и Люнянь просто хлопали глазами, а потом называли Ли Ланьфан любую цифру. Лишь бы не в убыток — Ли Ланьфан лишних вопросов не задавала. Все жили в полном неведении.
Цин Е услышала внизу шум. Спустившись, она увидела Хуанмао и Панху. Син У с мрачным видом уставился в тетрадь и сверлил взглядом Люняня:
— Мать твою, ты так вообще что-нибудь сосчитаешь? Возьми калькулятор, я буду называть цифры, а ты складывай.
— О, — Люнянь, как заведённый, побежал искать старый калькулятор.
Син У начал диктовать:
— Пятьдесят восемь плюс тридцать, ещё раз плюс тридцать, четыре раза по десять плюс… Да шевелись ты, твою мать, я ещё даже не ел.
Цин Е, отпивая воду, взглянула на Люняня — ей было искренне жаль его. Он целую вечность искал нужную кнопку. Когда Син У сказал «четыре раза по десять», Люнянь нажал дважды и забыл, сколько уже ввёл, поэтому начал всё сначала. Глядя на этих двоих не слишком сообразительных людей, Цин Е едва не прыснула водой.
Син У снова начал диктовать длинную вереницу цифр, а потом спросил Люняня:
— Сколько вышло?
Люнянь в панике заметался, не зная, куда деть руки, и нажал что-то не то.
Син У уже собрался выругаться, как вдруг рядом раздался голос:
— Пять тысяч триста восемьдесят.
Все разом обернулись к Цин Е. Хуанмао в изумлении спросил:
— Ты что, в уме посчитала?
Цин Е закрыла крышку стакана и небрежно ответила:
— А как иначе? Над этими несколькими цифрами нужно возиться полдня? У вас здесь ученики начальной школы, должно быть, сразу в старшую поступают?
Как раз вошла Ли Ланьфан. Собираясь позвать их к столу, она остановилась и стала наблюдать со стороны.
Цин Е тем временем села за кассу, открыла ноутбук, развернула таблицу и уверенно заявила:
— Не знаю, как вы сводили эти счета, но цифры определённо неверны. Расхождения довольно существенные.
Все лишились дара речи и только растерянно переглядывались.
- Рак неловкости (尴尬癌, gāngà ái) — сленговое выражение, означающее крайнюю степень смущения или стыда. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
