Спустя час Син У перестал чувствовать собственную руку; за все два года в старшей школе он не написал столько, сколько за этот вечер.
Он приоткрыл окно, встал у подоконника и закурил. Опустив взгляд на свои размашистые иероглифы, напоминавшие полёт дракона и танец феникса1, он засомневался, сможет ли Цин Е их разобрать. Но затем уголки его губ слегка приподнялись: в конце концов, то, что он вообще помогает ей переписывать задания — уже неплохо.
Он повернул голову к лежащей на кровати девушке. Она свернулась в клубок и уже долгое время не меняла позы, закутавшись, точно кокон шелкопряда. Выглядело это по-доброму нелепо.
Син У отдохнул, пока догорала сигарета, и снова взялся за ручку. Не успел он переписать и пары задач, как ему позвонил Цюанья и спросил, чем он занят.
Син У, продолжая одной рукой быстро строчить условия задач, прижал телефон к уху другой и ответил:
— Делаю домашку.
Цюанья на том конце сначала опешил, а затем Син У услышал взрыв бешеного хохота, напоминавшего неистовую пляску демонов.
— У-цзы, в следующий раз, когда решишь приврать, сначала набросай черновик.
Син У просто бросил трубку, сфотографировал исписанные листы и гору учебных материалов, после чего отправил снимок. Цюанья тут же перезвонил, явно не веря своим глазам:
— Тебя что, жизнь переехала? С чего вдруг такое рвение?
— …
Человек позади него перевернулся на другой бок. Син У обернулся, взглянул на неё и, понизив голос, бросил в трубку:
— Всё, я занят, больше не звони.
Только он повесил трубку, как услышал слабый голос Цин Е:
— Син У, мне холодно.
Син У встал, плотно закрыл окно, вышел, вскипятил чайник, наполнил грелку горячей водой и поднялся обратно. Он слегка подтолкнул Цин Е:
— Это тебе.
Цин Е что-то пробормотала с закрытыми глазами и даже не шелохнулась. Син У пришлось откинуть край одеяла и самому подложить ей грелку. Случайно он коснулся её руки — она так и не согрелась, оставаясь ледяной, словно кусок льда.
Внезапно почувствовав прилив тепла, Цин Е наконец прошептала:
— Что это?..
— Грелка. Прижми к животу.
— Угу…
Она потянулась, чтобы обнять грелку, и Син У не успел убрать руку, случайно коснувшись её груди.
Глаза Цин Е мгновенно распахнулись. Она уставилась на него, а Син У, уже отдернув руку, смотрел на неё в ответ. Оба молчали, и в комнате внезапно повисла странная, неловкая тишина.
В конце концов Син У встал, прочистил горло и с невозмутимым видом вернулся к письменному столу.
Цин Е не знала, спал ли Син У той ночью вообще. Изначально она просила его переписать лишь несколько наиболее важных задач из тетрадей, чтобы днём проработать их ещё раз для закрепления материала. Она и представить не могла, что он перепишет для неё ключевые задания из всех восьми пособий. Когда Цин Е увидела эту толстенную тетрадь, она лишилась дара речи.
На самом же деле, как только рука Син У замирала, он неизменно вспоминал то мягкое прикосновение. И хотя в обычной одежде фигура Цин Е казалась просто хорошей, реальное ощущение оказалось удивительным, почти дурманящим, и он никак не мог от него избавиться.
Это привело к тому, что когда на следующее утро Цин Е проснулась, исписанная тетрадь лежала на столе, а самого Син У и след простыл.
Впрочем, благодаря тому, что в тот день Цин Е на глазах у всей школы блестяще справилась с ролью переводчика, слава о ней в Аньчжун мгновенно разлетелась.
Если раньше ученики из других классов и параллелей лишь слышали, что она хорошо учится, обладает разносторонними талантами и недурна собой, то после выступления перед всей школой её искренне признали главной отличницей Аньчжун. В последнее время всё больше людей обращались к Цин Е за советами по учёбе, что стало её немного утомлять.
Однако вместе с хлопотами это событие принесло и другую радостную весть.
Дом №38 в павильоне Чжачжатин, салон-парикмахерская «Сюаньдао». Этот адрес до сих пор казался Цин Е катастрофическим и едва ли не ругательным, но внезапно он стал невероятно популярным. Кто бы мог подумать, что всего за несколько дней слава о «тридцать восьмом номере» разнесётся повсюду и в салоне станет яблоку негде упасть.
Раньше у Люняня и Ду Циянь после пяти вечера заказов почти не бывало, но в последнее время, особенно по выходным и после уроков, школьники валили толпами, чтобы сделать химическую завивку.
В этом плане школа Аньчжун оказалась похожа на международную элитную школу, где раньше училась Цин Е: учителя не слишком строго следили за причёсками. Если на голове не было чего-то совсем уж вызывающего, они предпочитали закрывать на это глаза. В результате модные овечьи кудряшки Цин Е мгновенно задали новый тренд в Аньчжун. Каждый день её прогулки по школьной территории превращались в живую рекламу, и вскоре в салон стали наведываться даже ученики из Аньчжи и Цзинь Чжун.
Так полумёртвый «Сюаньдао» внезапно расцвёл. Поначалу Люнянь и Ду Циянь сомневались, что кто-то станет оформлять накопительные карты, ведь местным жителям не очень близка идея тратить деньги наперёд, но, вопреки ожиданиям, желающих оказалось предостаточно. Ли Ланьфан даже забросила маджонг. Она целыми днями принимала деньги, пока не начинали ныть руки, а за ужином с сияющей улыбкой подкладывала Цин Е побольше тушёных свиных рёбрышек, которых специально купила два цзиня (цзинь, единица измерения).
Син У и сам не понимал, как этим трём простым сапожникам вдруг удалось так раскрутить бизнес. Это ставило его в тупик.
Когда поначалу они не справлялись с наплывом клиентов, Ли Ланьфан постоянно жаловалась Син У на усталость и боли в теле, поэтому Син У отправил Цюанья и его ребят на несколько дней им в помощь.
Так продолжалось до тех пор, пока Цин Е не придумала решение выдавать номерки. Например, рассчитать, сколько человек они могут принять за день, и ограничить поток очереди, чтобы в салоне не толпились люди и не создавался хаос.
После оптимизации процессов суета поутихла. В последний день, когда Цюанья и Хэйцзы помогали в салоне, Син У пригласил их на обед. Между братьями не было нужды в церемониях, поэтому они просто устроили хого дома.
Когда Цин Е вернулась вечером, Ду Циянь рассказала ей, что Син У оставил друзей на ужин.
Девушка поднялась наверх, оставила вещи, вымыла руки и спустилась на задний двор. За большим столом уже сидела шумная компания; пришли даже Шу Хань и Дахэй, так что было действительно весело.
Ду Циянь оставила для Цин Е место рядом с собой, и та села между ней и Люнянем. Син У сидел напротив неё, слева от него был Цюанья, а с другой стороны сидела Шу Хань.
- Полёт дракона и танец феникса (龙飞凤舞, lóng fēi fèng wǔ) — об энергичном, живом и размашистом каллиграфическом стиле. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
