Встать на колени на улице Чанъаньцзе и извиняться, держа в руках табличку?
Представляя эту картину, действительно начинаешь ждать ее с нетерпением.
— Всё будет так, как вы желаете. Надеюсь, когда придет время, госпожа Цзи не заберет свои слова обратно. На эти ваши замашки с притворством и валянием дурака мне плевать.
Когда Ся Сяолань произносила это, в ее тоне не было ни капли злобы, а на лице играла улыбка.
Повернувшись, она сказала Тан Хунъэню:
— Дядя Тан, я, пожалуй, пойду.
Тан Хунъэнь поднялся со своего места:
— Пойдемте, я вас провожу.
Цзи Линь еще не пришел в себя. То, что семья Чжоу могла прижать семью Цзи, или то, что Тан Хунъэнь мог прижать семью Цзи — с этим Цзи Линь смирился; в конце концов, после смерти отца дела семьи Цзи действительно пошли на спад.
Но когда какая-то деревенская девчонка, едва поступившая в университет, заявляет, что настанет день, когда она заставит семью Цзи добровольно склонить голову и признать вину, Цзи Линю это кажется донельзя смешным.
«Не презирай юношу за его бедность» — если бы сегодня эти слова произнес студент мужского пола, Цзи Линь, возможно, еще бы призадумался.
Но когда такое говорит девчонка вроде Ся Сяолань, Цзи Линь ничуть не боится — ведь без чужой помощи ей ничего не добиться.
То, что женщины держат на своих плечах половину неба — это верно, но всё зависит от того, о каком уровне идет речь.
Статус студента университета считается драгоценным в обычных семьях, но Цзи Хуайсинь всю жизнь посвятил образованию, и в семье Цзи никогда не было недостатка в студентах. Увидев, что Тан Хунъэнь собирается уходить, Цзи Линь засуетился:
— Дела наших двух семей…
Тан Хунъэнь втайне покачал головой. Пока дела семьи Цзи находятся в руках Цзи Линя, им трудно рассчитывать на какое-то серьезное развитие; нет ничего удивительного в том, что Сяолань его превзойдет.
— Я больше ничего не стану предпринимать против семьи Цзи. Цзянъюань останется в университете Хуацин и продолжит учебу. Однако Цзи Я пусть даже не думает о поездке за границу. Из двух условий вы смогли выполнить только одно, поэтому наше примирение, естественно, может быть достигнуто лишь наполовину. В конце концов, в будущем Цзи Я еще предстоит принести извинения на улице Чанъаньцзе. Если к тому времени она не вернется в страну, никто не сможет на нее повлиять, не так ли?
Лицо Цзи Я позеленело. Тан Хунъэнь намекал на то, что в будущем она может уклониться от уплаты долга.
Тан Хунъэнь совершенно не желал больше с ней разговаривать и, не заботясь о том, понравится ли это семье Цзи, похлопал Цзи Цзянъюаня по плечу:
— Возвращайся скорее на занятия, учебу нельзя забрасывать.
Цзи Цзянъюань с тяжелым сердцем кивнул. Во всей этой истории скрытые причины конфликта были заложены еще во время развода Тан Хунъэня и Цзи Я более десяти лет назад, а по случайному совпадению в это дело оказалась втянута совершенно ни в чем не повинная Ся Сяолань… В конечном счете, это было связано и с тем, что Цзи Цзянъюань был недостаточно тверд. Сталкиваясь с конфликтами, он по привычке уступал Цзи Я. За долгие годы их модель общения матери и сына совсем не походила на американскую — его слова не имели никакого веса перед лицом Цзи Я!
Сказав это, Тан Хунъэнь оставил семью Цзи и ушел вместе с Ся Сяолань и остальными. Самым забавным было то, что бабушка Юй, дойдя до двери, обернулась и бросила:
— Вы уж, пожалуйста, сохраните лицо Цзи Хуайсиню. Сказанное нужно выполнять: если договорились об улице Чанъаньцзе, то менять ее на другое место нельзя!
Улица Чанъаньцзе когда-то считалась самой длинной и широкой улицей в мире, а также одной из важнейших улиц Китая, заслужив звание «Первой улицы Поднебесной». Являясь осью Пекина с востока на запад, в своей центральной точке она проходит через площадь Тяньаньмэнь. Фраза «Десятиверстная улица провожает премьера» относится именно к Чанъаньцзе. Расстояние от Цзяньгомэнь до Фусинмэнь составляет около десяти ли, и Цзи Я будет совсем нелегко пройти этот путь, держа в руках табличку!
Услышав это из уст бабушки Юй, Цзи Линь не посмел и звука издать.
Прошло много времени, прежде чем Цзи Линь нарушил молчание.
— Цзянъюань, если ты хочешь остаться в стране только потому, что боишься, что твой отец создаст нам проблемы, в этом нет необходимости.
— Нет, дядя, я сам хочу остаться в стране.
Цзи Цзянъюань хотел остаться в стране, но Цзи Я этого совсем не желала.
В Америке у нее было небольшое дело, а что у нее было здесь? Привыкнув к удобствам жизни в развитой стране, Цзи Я была крайне недовольна нынешним состоянием Китая. С момента провозглашения политики реформ и открытости прошло всего несколько лет; самые большие изменения коснулись не Пекина, а нескольких прибрежных городов, которых Цзи Я еще не видела. С ее точки зрения, за те двенадцать лет, что она провела в Америке, обстановка внутри страны ничуть не изменилась.
За исключением того, что для покупки риса и мяса больше не требовались «талоны», разница была невелика.
Но когда это Цзи Я заботилась о таких мирских делах, как покупка риса или мяса!
— Я не согласна оставаться в стране, я хочу вернуться в Америку с Джорджем!
Тан Хунъэнь просто издевался над ними. Назвал это примирением, переманил на свою сторону Цзянъюаня, но по-прежнему не давал согласия на ее выезд, лишь пообещав больше не давить на семью Цзи. Сейчас Цзи Я была разочарована даже в собственном сыне, она не хотела даже смотреть на Цзи Цзянъюаня, чувствуя, что вся ее материнская любовь была предана.
— Ты можешь хоть на несколько дней угомониться? Тебе мало тех проблем, что уже есть у семьи Цзи!
Даже если и возвращаться в Америку, не стоило идти наперекор Тан Хунъэню; нужно набраться терпения и подождать, пока всё утихнет.
Цзи Линь тоже был измотан физически и морально.
Он всё еще не знал, что делать с делом бабушки Юй.
Семья Цзи действительно была в долгу перед бабушкой Юй, и этот долг так и не был возвращен. Старик уже покоился в земле, и если сейчас бабушка Юй расскажет что-нибудь общественности, положение семьи Цзи станет еще хуже. Хотя старик и умер, его однокашники по временам учебы в Пекине всё еще были живы. Не говоря уже о других, старик десятилетиями дружил с Нин Яньфанем, и их общение началось еще в студенческие годы!
Нин Яньфань определенно знал бабушку Юй.
У Цзи Линя голова раскалывалась от боли, а Цзи Я всё не унималась и продолжала капризничать — у Цзи Линя больше не осталось терпения.
…
Ся Сяолань ушла, а в отдельном кабинете представительства в Пекине в семье Цзи воцарился полный хаос.
Тан Хунъэнь знал, что Ся Сяолань рассержена. Сначала это не касалось Цзи Цзянъюаня, но теперь она заявила, что не хочет быть с ним друзьями. Тан Хунъэнь сел на переднее пассажирское сиденье:
— Я провожу вас обратно, сегодня я не лучшим образом справился с делами.
Это не было виной Тан Хунъэня, он просто переоценил людей из семьи Цзи.
Семья Цзи оказалась глупее, чем он думал.
В семье Цзи считали, что им не нужно извиняться перед Ся Сяолань, надеясь, что после примирения с ним они смогут использовать ситуацию, чтобы переложить давление семьи Чжоу на другие плечи. Ся Сяолань — девушка упрямая и гордая, она не пошла на окончательный компромисс в переговорах, желая заставить семью Цзи склонить их высокомерные головы… Это фактически дало семье Цзи время на передышку.
Тан Хунъэнь назвал семью Цзи глупой, потому что они не умели разбираться в людях.
Не зная ничего о происхождении Ся Сяолань, они осмелились нанести ей оскорбление.
Не вникнув в способности и характер Ся Сяолань, они посмели принять условия «пари» — разве это не глупость?
В этой машине, пожалуй, даже водитель Сяо Ван знал, что из себя представляет Ся Сяолань. Сяо Ван только что стоял за дверью кабинета и слушал, втайне сочувствуя семье Цзи. С Ся Сяолань шутки плохи: за что бы она ни бралась, у нее еще не было неудач. Взять хотя бы умение заручиться поддержкой — Лю Тяньцюань потратил столько сил, а руководство по-прежнему его не жаловало, Ся Сяолань же общается с ними совсем недолго, а сердце руководителя уже склонилось на ее сторону.
— Дядя Тан, возможно, это даже к лучшему. После поступления в университет я немного расслабилась, а теперь у меня как раз появилась цель, ради которой стоит бороться.
Высокомерие семьи Цзи действительно разожгло в Ся Сяолань огонь и пробудило соревновательный дух!
Чтобы заставить семью Цзи считаться с ней, чтобы заставить их искренне признать ошибку и извиниться — для этого вовсе не нужно тридцать лет. Раз уж Цзи Я так хочет покрасоваться на улице Чанъаньцзе, Ся Сяолань, естественно, должна помочь ей в этом.
Тан Хунъэнь не стал ее отговаривать: в молодом задоре нет ничего плохого, превратить гнев в мотивацию — тоже вариант.
— Товарищ Лю Фэнь, вам пришлось проделать такой долгий путь из Шанду, а вы так и не услышали извинений… Эх, мне правда очень жаль.
Лю Фэнь видела искреннее раскаяние на лице мэра Тана; этот большой руководитель был по-настоящему близок к народу!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
