Луна склонилась к горизонту. Небо подёрнулось инеем, мерцали редкие холодные звёзды.
Мужчина в одеждах абрикосового цвета покинул улицу, где проходил праздник фонарей, и с угрюмым видом направился в сторону квартала развлечений.
Там, на празднике, кипела жизнь и стоял несмолкаемый шум, а другие улочки и переулки, куда не доходил свет фонарей, затаились, словно хищные звери в ночи. В их зловещей тишине таилась опасность.
К счастью, всего в одном переулке отсюда начинался квартал развлечений, где высоко висели красные фонари и вновь воцарялась чарующая атмосфера света.
Когда мужчина в жёлтом проходил по этой дороге, которую невозможно было миновать, покидая праздник, ему на голову внезапно что-то набросили, перекрыв обзор. Он только собрался закричать от испуга, как получил тяжёлый удар в живот. От резкой боли он весь скрючился, и крик, уже готовый сорваться с губ, мгновенно стих.
Следом последовал сильный пинок в зад, отчего мужчина влетел в тёмный, как сажа, тупик, и на него градом посыпались удары палок.
Мужчину в жёлтом избивали так, что он плакал по отцу и звал мать1, скрючившись в мешке и обхватив голову руками:
— Добрые люди, не бейте! Не бейте! У меня есть деньги, я отдам вам всё серебро, что при мне, только отпустите!
Никто не ответил, лишь через мешок в лицо прилетело ещё несколько кулаков.
Мужчина закричал ещё жалобнее. Прохожие, слышавшие доносившиеся из тёмного переулка вопли, боялись навлечь на себя беду и не смели прийти на помощь. Только отбежав подальше, кто-то крикнул:
— Скорее сообщите властям, там в переулке кого-то бьют!
Фань Чанъюй, услышав это, чтобы не оставлять улик, спрятала валек для стирки и крайне осторожно сорвала мешковину, наброшенную на верхнюю часть туловища мужчины.
Однако она дёрнула слишком сильно, и мужчину от этого рывка потянуло вперёд. Он ударился лицом об землю, выбив передний зуб. Его пронзительный вопль был слышен даже в далёком квартале развлечений.
Фань Чанъюй на мгновение замерла. Услышав со стороны улицы беспорядочный топот шагов, она не стала медлить и бросилась бежать к другому концу переулка.
Чтобы подкараулить жертву, она специально выбрала тёмный проход, выходящий на обе улицы, чтобы было удобнее скрыться.
Се Чжэн вместе с Сяо Чаннин ждал её в конце переулка. Столкнувшись лицом к лицу, они не проронили ни слова и, проявив поразительное единодушие, поспешили поскорее покинуть место происшествия.
Пройдя две улицы, Се Чжэн наконец спросил:
— Что ты с ним сделала?
Судя по истошному крику, это не было похоже на обычную потасовку.
Фань Чанъюй ответила:
— Я ничего такого с ним не делала, он сам слишком глуп. Когда я стягивала мешок, он пошатнулся, упал лицом вниз и выбил зуб.
Се Чжэн искоса взглянул на неё, явно не слишком веря этим словам.
Фань Чанъюй:
— Я правда тебя не обманываю.
Се Чжэн спросил:
— Будем проучивать остальных?
Вслух она сказала:
— Нет. Если избить их всех за один день, это будет равносильно признанию, что это сделала я. У этого язык был самым грязным, сегодня я поколотила его, чтобы выпустить пар, а других проучу постепенно, когда представится случай.
Тем временем мужчину в жёлтом, который всё ещё выл в переулке, наконец подняли на ноги подоспевшие стражники.
Под обоими его глазами налились синяки, передний зуб был выбит, рот залит кровью, а под носом висели две дорожки сукровицы. При свете факелов он наконец разглядел на земле свой выбитый зуб и заголосил:
— Зуб сломан! Как же я теперь вступлю на службу!
Он был родным племянником уездного начальника, поэтому кричал на букуай:
— Почему ещё не ищете?! Немедленно схватите злодеев, посмевших избить молодого гунцзы!
Дежурный букуай, вытирая пот со лба, спросил:
— Гунцзы, не заводили ли вы в последнее время врагов?
Мужчина в жёлтом тщательно задумался и, кривясь от боли, прошамкал:
— Несколько дней назад этот ничтожный недоносок из семьи Ван пытался отбить у меня девку в Фэнъюэлоу (башня Ветра и Луны). Я его тогда унизил, вполне возможно, это он! Ещё сын из семьи Лю, возомнивший себя высокородным, но проваливший экзамены. Я над ним посмеивался, тоже мог быть он. И ещё семья Ли…
Букуай слушал, как тот перечисляет целую толпу людей, с которыми у него были нелады, и у него голова пошла кругом.
Под конец мужчина в жёлтом наконец вспомнил о том, что произошло сегодня на празднике фонарей, и сказал:
— Ещё сегодня вечером я помог Сун-гэгэ поиздеваться над его бывшей невестой.
Говорить об этом было не слишком почётно, ведь на празднике столько людей видели, как лучшие таланты уездной школы были приперты к стенке и не нашли слов против какого-то чжуйсюя. Он прервал свои объяснения и спросил:
— Не пострадал ли Сун Янь-гунцзы и остальные от рук бандитов?
Когда букуай покачал головой, он тут же выпалил:
— Эта дочь мясника и её болезненный чжуйсюй — я уверен, у них бы смелости не хватило. Тщательно проверяйте те семьи, о которых я сказал раньше!
Пока букуай отправились на поиски, он, охая и ахая, побрёл под руки с сопровождающими в ближайшую аптеку лечить раны.
Когда Фань Чанъюй добралась до временного жилья, устроенного в Исянлоу, старуха-управляющая ещё не легла спать.
Увидев их, она с улыбкой спросила:
— Красив ли был праздник фонарей?
Сяо Чаннин на обратном пути уже уснула на плече Се Чжэна. Фань Чанъюй, всё ещё чувствуя некоторую неловкость из-за избиения, лишь сбивчиво ответила:
— Красиво. Везде люди, очень оживлённо.
Старуха-управляющая проводила их к комнате и, открыв дверь, улыбнулась:
— Осталась только эта комната, устройтесь здесь на одну ночь.
Фань Чанъюй поблагодарила её и попросила кувшин горячей воды для умывания. Быстро вытерев руки и лицо Сяо Чаннин, она уложила её в кровать.
Сама она тоже умылась, но обнаружила, что в кувшине почти не осталось горячей воды. Ей было неудобно просить управляющую снова греть воду среди ночи, поэтому она вылила воду после умывания лица в таз для ног, решив попарить их в том, что есть.
Когда Се Чжэн закончил умываться остатками воды из кувшина, её ноги всё ещё были в тазу. Увидев, что Се Чжэн собирается вынести воду, чтобы вылить её, она поспешно сказала:
— Вылей в мой таз.
Се Чжэн на мгновение замешкался, но подошёл с деревянным тазом в руках.
Видя это, Фань Чанъюй подняла ноги и поставила их на край таза, чтобы ему было удобнее лить.
Возможно, из-за того, что они редко видели солнце, её стопы были очень белыми и в свете свечи отливали тёплым нефритовым блеском. У лодыжки виднелась маленькая чёрная родинка, которая необъяснимым образом приковывала взгляд.
Се Чжэн лишь мельком взглянул на них и тут же опустил глаза, скрывая взор.
В Цзинчэне, если стопы женщины кто-то видел, это было равносильно потере невинности, но здесь, в пограничном поселке, нравы были куда свободнее. Женщины, стиравшие одежду у берега реки, часто ходили босиком и, казалось, вовсе не придавали этому значения.
Характер у неё всегда был прямой и безыскусный, так что этот поступок нельзя было назвать непристойным, однако в сердце Се Чжэна всё равно возникло странное чувство.
Фань Чанъюй увидела, что, вылив воду, он сел подальше, и спросила:
— Не хочешь попарить ноги?
Се Чжэн сказал:
— Сначала мойся ты, а я потом выйду и ополоснусь холодной водой.
Фань Чанъюй вытаращила глаза:
— В такой холод ты собрался мыть ноги ледяной водой? Хочешь завтра слечь с простудой?
За месяц с лишним совместной жизни она заметила, что Янь Чжэн любит чистоту. Решив, что он просто не хочет мыться в использованной ею воде, она сказала:
— В нашей семье раньше все парили ноги в одном тазу. Я забыла, что ты чистюля. Погоди, я пойду скажу данян-управляющей, чтобы сходила на кухню и согрела тебе ещё кувшин воды.
Се Чжэн нахмурился и в конце концов произнёс:
— Не нужно, обойдусь этой водой.
В семье Фань все любили чистоту, часто меняли обувь и носки, так что вода после использования не выглядела грязной.
Просто в его душе поселилось смятение.
Когда он опустил ноги в таз, увидев следы воды на краях, в голове невольно всплыл образ её стоп, покоившихся там мгновение назад.
Брови Се Чжэна тут же сошлись к переносице ещё плотнее. Едва коснувшись воды, он поспешно встал, чтобы вылить её.
Фань Чанъюй сидела у стола и, увидев это, приоткрыла рот. Когда он вернулся, она со сложным выражением лица проговорила:
— Нет ничего плохого в том, что ты любишь чистоту. Я не считаю, что ты чем-то брезгуешь, не стоит так сильно себя заставлять…
Се Чжэн посмотрел в её искренние и чистые глаза в свете свечи. В его красивых чертах промелькнуло недовольство самим собой. Он лишь бросил:
— Всё не так, как ты думаешь.
В комнате была всего одна кровать и только одно одеяло. Поставив таз обратно, он направился к выходу:
— Ложись отдыхать пораньше.
Фань Чанъюй почувствовала, что этот человек ведёт себя как-то странно, и спросила:
— А ты?
Не мог же он просидеть на улице всю ночь, ведь старуха-управляющая ясно сказала, что осталась только эта комната.
Се Чжэн ответил:
— Я пойду спрошу, нельзя ли мне переночевать вместе с работниками Исянлоу.
Дверь за ним закрылась, а Фань Чанъюй так и осталась сидеть с озадаченным видом.
Почему он вдруг начал относиться к ней как к наводнению и лютому зверю2?
Неужели тот случай с мешком на голове напугал его?
Или же вред от того таза с водой для мытья ног оказался слишком велик?
- Плакать по отцу и звать мать (哭爹喊娘, kū diē hǎn niáng) — образное выражение, означающее вопли от сильной боли или страха. ↩︎
- Наводнение и лютый зверь (洪水猛兽, hóngshuǐ měngshòu) — нечто, приносящее великое бедствие, или то, чего следует смертельно бояться. ↩︎
В новелле логичнее и интереснее описана перепалка с Суном и момент с ножками. В дораме не очень понятно почему зацепился взглядом на них.