Девять лет назад он преспокойно жил в своём удельном поместье, когда его внезапно призвали во дворец. Это было из ряда вон выходящее событие: с каких пор обделенный отцовской любовью сын, чьё существование при дворе все попросту игнорировали, удостаивался личной аудиенции?
Тогда император с предельно суровым видом велел ему оставаться подле младшего брата до тех пор, пока тот не достигнет совершеннолетия, и пообещал скрепить это волеизъявление указом. А уже следующей ночью государь скончался.
Вот только… покойный император строго-настрого запретил ему являть этот указ миру без крайней необходимости.
Но воля отца для любящего сына — закон. Раз уж он как-то продержался первые девять лет, придётся потерпеть ещё одиннадцать.
Однако разговоры при дворе о том, чтобы сделать его регентом, вспыхивали всё чаще. Цзинцин, который и на заседаниях-то совета бывал от силы пару раз, искренне не понимал, что творится в головах у этих старых сановников.
Ему приходилось лично наносить визиты в их усадьбы, взывать к их разуму и чувствам, пытаясь выбить эти опасные мысли у них из голов, но толку от этого было мало.
Более того, вскоре по столице поползли зловещие слухи, будто Хуайань-цзюньван тайно сколачивает собственную фракцию и плетёт заговоры против трона.
Когда эти толки дошли до ушей Цзинцина, он как раз помогал Ваньэр запускать бумажного змея. От злости он случайно выпустил из рук бечёвку. Змей тут же улетел в облака, девочка зашлась в безутешном плаче, и вану пришлось спешно примерять на себя роль утешителя.
Теперь-то он всё понял. С самого его возвращения в столицу Чжао Жохуа целыми днями миловалась с Чэнь Цицзяном, без зазрения совести свалив на него заботу о своей младшей сестре. И каково это? Он, как-никак, целый цзюньван, а вынужден изо дня в день работать нянькой!
Когда он высказал это Чжао Жохуа, та лишь окинула его лукавым взглядом своих прекрасных глаз и протянула:
— Тебе изначально было суждено взять в жены дочь из нашего рода Чжао. Со мной у тебя уже не сложилось, так что расти-ка ты нашу малышку Ваньэр как собственную невесту. Глядишь, в будущем тебе ещё придётся уважительно величать меня старшей сестрой, верно, зятёк?
Чжан Цзинцин подумал, что если бы его с детства не учили благородству и тому, что поднимать руку на женщин нельзя, он бы непременно сбросил Чжао Жохуа в реку.
Посмотрев на сладко посапывающую рядом кроху, он прикинул: до её обряда цзицзи оставалось ещё одиннадцать лет — как раз к тому времени он сможет покинуть столицу. Но если эта плаксивая девчонка отправится с ним в его удел, не затопит ли она своими слезами местных жителей?
Цзинцин поймал себя на мысли, что окончательно сошёл с ума, раз и впрямь задумал растить её как будущую жену.
Следующие два года выдались нелёгкими. Вдовствующая императрица никак не желала поверить, что он не посягает на трон, и приставила к нему соглядатаев — стоило ему выйти за порог, как за ним тут же следовало несколько человек.
Тем временем обстановка на границе накалялась, а при дворе не утихала ожесточенная борьба политических группировок. Из-за этого свадьбу Чжао Жохуа и Чэнь Цицзяна откладывали снова и снова.
На десятый год девиза правления Цзинхуэй западные варвары пошли войной. На пограничных рубежах не оказалось запасов провианта, и Чжан Цзинцин добровольно вызвался лично доставить провизию войскам. Он надеялся, что этот ратный подвиг поможет усыпить подозрительность Вдовствующей императрицы.
К тому времени, как он доставил зерно и вернулся назад, столицу уже замело снегом. Отчитавшись во дворец о выполнении поручения, Цзинцин первым же делом отправился в поместье Чжао.
Завидев его, Чжао Ваньэр с радостным писком «А-Цин! А-Цин!» бросилась к нему на шею. Он подхватил её на руки и мысленно отметил: «Хм, потяжелела».
Они немного поиграли в снежки, но вскоре малышка затеребила глаза и заныла, что хочет спать, пообещав продолжить игру завтра.
«Надо же, какая соня, да ещё и поесть горазда. Я ведь так, чего доброго, на настоящей свинке женюсь», — подумал он.
Но, вопреки этим мыслям, Цзинцин вдруг поймал себя на том, что невзгоды последних лет больше не кажутся ему такими уж невыносимыми. И, кажется, он по-настоящему полюбил зиму.
Вскоре после того дня политическая буря разразилась с новой силой. Дабы не навлекать на друзей подозрения, Цзинцин подолгу не наведывался в поместья Чжао и Чэнь. Он полностью отгородился от внешнего мира и проводил дни в своей резиденции за написанием стихов и рисованием картин, ведя образ жизни праздного вана.
Миновало знойное лето, и прохлада ранней осени принесла долгожданное облегчение. В один из таких вечеров Чжан Цзинцин решил побаловать себя чаркой вина, как вдруг в его покои, несмотря на отчаянное сопротивление слуг, ворвался в стельку пьяный Чэнь Цицзян.
Он потерял всякую надежду жениться на любимой женщине.
До смерти упившийся Цицзян мертвой хваткой вцепился в плечи Цзинцина и со слезами на глазах умолял его ни в коем случае не устраивать бунт.
Наутро Чэнь Цицзян протрезвел и как ни в чём не бывало позавтракал в резиденции цзюньвана. Перед уходом он лишь пристально посмотрел на Чжан Цзинцина и тихо произнес:
— Береги себя.
Чжан Цзинцин с улыбкой велел ему поторапливаться, сделав вид, будто не заметил исполненного тревоги взгляда преданного друга.
Осенью десятого года эры Цзинхуэй Вдовствующая императрица от имени государя издала один за другим три императорских указа.
Первым — повелевала армии рода Чжао, расквартированной на западной границе, в течение пяти лет наголову разбить войска западных варваров.
Вторым — призывала младшую дочь семьи Чжао весной одиннадцатого года правления Цзинхуэй явиться во дворец, дабы неотлучно пребывать подле Вдовствующей императрицы и служить компаньоном по учёбе для юного государя.
Третьим — налагала на Хуайань-цзюньвана трехлетний строгий домашний арест в его собственной резиденции по подозрению в сговоре ради корыстных целей.
Когда Чжан Цзинцин принял этот указ, его первой мыслью, как ни странно, было сожаление о том, что грядущей зимой он не сможет поиграть в снежки с маленькой Ваньэр.
Расклад сил в столице изменился, и их некогда нерушимому союзу трех друзей пришел конец.
Цзинцин прекрасно понимал замысел Вдовствующей императрицы: «простой человек безвинен, но его нефрит — причина его беды»1.
Сколько бы он ни пытался доказать, что не замышляет мятежа, одно лишь его происхождение — кровь покойного императора и потенциальная угроза престолу — уже делало его виновным в глазах двора.
Ему оставалось лишь твердить себе: нужно потерпеть ещё немного. Дожить бы до двадцатого года эры Цзинхуэй, а там он предъявит заветный указ, испросит дозволения стать праздным ваном, и тогда Вдовствующая императрица наконец оставит подозрения.
Три года пролетели незаметно. Когда он вновь покинул стены резиденции, всё вокруг казалось прежним.
Однажды в чайном доме, куда он зашел послушать музыку, он встретил Чжао Жохуа. Она по-прежнему была одна. Цзинцин прошел мимо, даже не удостоив её мимолетным взглядом.
Но краем глаза он заметил людей, неотрывно следивших за Жохуа из отдаления. Он помнил их с самого детства — то были воины императорской гвардии.
Сомнений не оставалось: за ними всеми установлена плотная слежка.
Семья Чэнь, семья Чжао, резиденция цзюньвана…
Цзинцина вдруг захлестнула глухая неприязнь к этой бесконечной паутине подозрений и недоверия.
Когда Чэнь Цицзяна с позором изгнали из семьи, Цзинцин ждал его на втором этаже чайной, в отдельном кабинете. Цицзян явился точно в срок, и на лице его не было ни тени уныния.
- «Простой человек безвинен, но его нефрит — причина его беды» (匹夫无罪，怀璧其罪 / pǐ fū wú zuì, huái bì qí zuì) — древнекитайский фразеологизм (чэнъюй), означающий, что сам по себе человек может быть добродетельным и чистым, но обладание ценным даром (в данном случае — правами на престол) неизбежно навлекает на него зависть и подозрения власть имущих.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
