Это была их первая встреча за долгие четыре года.
— Ну вот, наконец-то нам не нужно притворяться незнакомцами! — с порога воскликнул Чэнь Цицзян, жадно припав к пиале с чаем. А затем горько усмехнулся: — Когда те, кто сидит на самом верху, столь мнительны и подозрительны, они лишь губят преданность своих подданных.
Цзинцин легонько толкнул его под локоть, призывая замолчать: у стен тоже есть уши.
— Мы избегали друг друга четыре года, и ты всё равно затыкаешь мне рот? — Цицзян бросил на него сердитый взгляд, но всё же затих.
На вопрос о планах на будущее Цицзян лишь беспечно пожал плечами: разумеется, он останется в столице.
Ведь здесь по-прежнему оставалась Чжао Жохуа.
Цзинцин молча чокнулся с ним чашей вина и осушил её до дна.
В последующие два года Чжан Цзинцину пришлось вести скрытую и изматывающую борьбу с придворными кликами, в ходе которой он тайно устранил четверых высокопоставленных чиновников, разжигавших смуту и замышлявших недоброе.
Чэнь Цицзян оставался в столице, негласно оберегая Чжао Жохуа и не раз заслоняя её от клинков наемных убийц.
Пока мужчины рода Чжао проливали кровь на полях сражений, любая беда с оставшимися в тылу женщинами могла мгновенно посеять смуту в рядах пограничной армии.
Зимой девятнадцатого года эры Цзинхуэй в столицу пришла страшная весть: Чжао Чэнъе пал в бою. Цзинцин и Цицзян вместе поспешили к усадьбе Чжао. У самых ворот они встретили Чжао Жохуа — бледная как полотно, она собиралась во дворец на аудиенцию к Вдовствующей императрице. Служанка бережно поддерживала её под руки, помогая подняться в повозку. Завидев друзей, Жохуа не выдержала, её глаза мгновенно налились слезами. Дрожащим, надтреснутым голосом она произнесла слова, которые врезались в память Цзинцина до конца его дней:
— Род Чжао угас… У меня больше нет брата.
Они прождали у дворцовых ворот до самой темноты, пока Жохуа наконец не вышла. Впервые за столько лет она заговорила с ними сама, припав к плечу Чэнь Цицзяна, она безутешно рыдала, выплакивая всё свое горе.
Сквозь слезы она рассказала, что видела во дворец Ваньэр. Малышку в наказание заставили подолгу стоять на коленях, отчего она сильно заболела. Теперь эта хрупкая, исхудавшая кроха тихо сидела посреди бескрайних дворцовых покоев — не плача, не капризничая и больше никогда не улыбаясь.
Сердце Цзинцина сжалось от невыносимой, острой боли. Несколько ночей подряд ему снился один и тот же сон из далекого прошлого: маленькая девочка, свернувшись калачиком у него на груди, забавно лепечет, что хочет попробовать что-нибудь еще…
Он несколько раз пытался пройти через дворцовые ворота, но стража непреклонно преграждала ему путь. Вдовствующая императрица издала строжайший приказ: без личного соизволения Хуайань-цзюньвану вход во дворец воспрещен.
Он вел мысленный подсчет дням: оставался всего год. Один-единственный год — и он сможет явить миру тайный указ покойного императора. Доказать Вдовствующей императрице, что все эти долгие годы он томился в столице лишь повинуясь воле отца, и что у него, Чжан Цзинцина, никогда не было мятежных помыслов.
Всего год отделял его от заветного удела, где он смог бы зажить жизнью праздного вана, о которой грезил без малого тридцать лет.
Однако этот последний год принес лишь череду потрясений. На жизнь императора было совершено покушение, но удар приняла на себя Чжао Ваньэр, получив тяжелое ранение. Когда встревоженного Цзинцина спешно вызвали во дворец, он лихорадочно обдумывал, как доказать Вдовствующей императрице свою непричастность к заговору. Но, войдя в покои, он увидел лишь её холодную, торжествующую улыбку.
— Нам, разумеется, ведомо, что это не твоих рук дело, — произнесла Вдовствующая императрица. — Но мы бы желали, чтобы это совершил именно ты.
Чжан Цзинцин прищурился и с силой раздавил в ладони фарфоровую пиалу, после чего резко развернулся и, гневно взмахнув широкими рукавами, покинул покои.
В день, когда Чжао Ваньэр наконец пришла в себя, Цзинцин тайно навестил её. Полусонная, она долго смотрела на него затуманенным взором, прежде чем тихо прошептать:
— А-Цин…
Он мягко прижал палец к её губам и покачал головой, безмолвно прося не выдавать их знакомства. Цзинцин строго наказал ей никому не говорить, что она помнит его, и пообещал вернуться за ней через несколько месяцев.
Заметив в её глазах блеснувшие слёзы, он взял сладкий засахаренный плод и бережно вложил ей в рот.
— Будь в этом мире покой и согласие, ты непременно стала бы моей женой.
За день до того, как пойти на штурм дворца, он разыскал Чэнь Цицзяна. Тот по-прежнему день за днём преданно нёс стражу неподалёку от поместья Чжао. Они пили всю ночь напролёт, пока оба, пьяные в стельку, не повалились прямо у ворот усадьбы Чжао. Чжао Жохуа велела слугам занести их внутрь и без лишних церемоний перенести в гостевой флигель.
Глубокой ночью Цзинцин открыл глаза. Затеплив свечу, он долго сидел в тишине, а затем поднялся, чтобы отыскать бумагу и кисть для письма. Он вывел строчку, но остался недоволен, скомкал лист и начал заново. Так, лист за листом, незаметно подкрался рассвет.
— Бумага закончилась, — внезапно раздавленный в тишине голос заставил Цзинцина вздрогнуть. Рука дрогнула, невольно испортив очередной лист. Подняв голову, он увидел Чэнь Цицзяна, который лениво полулежал на постели и наблюдал за ним.
— Давно проснулся?
— Ещё когда ты только взялся за письмо.
В комнате надолго воцарилось молчание. Наконец Цзинцин тихо произнёс:
— Сегодня я иду поднимать мятеж.
И снова тишина.
Атмосфера сделалась невыносимо гнетущей. Цзинцин опустил голову, коротко усмехнулся и как можно непринуждённее добавил:
— Да ладно тебе, не вешай нос. После сегодняшнего у Вдовствующей императрицы не останется ни малейших сомнений в моей преданности. Как обоснусь в своём уделе, не забудь привезти Жохуа ко мне в гости.
Распахнув дверь, он замер: на пороге стояла залитая слезами Чжао Жохуа.
Цзинцин приоткрыл рот, но слова застряли у него в горле. Так ничего и не сказав, он сделал несколько шагов вперёд, на мгновение замер, тихо обронил: «Береги себя» — и ушёл.
Ведя за собой воинов на штурм императорского дворца, Чжан Цзинцин то и дело ловил себя на странном видении: перед глазами у него неотвязно стоял образ маленького розового комочка. Вот девчушка беззаботно носится кругом, то ловит порхающих бабочек, то запускает в небо бумажного змея, а её лицо сияет яркой, чистой и такой искренней улыбкой.
Когда он наконец встретился с Чжао Ваньэр лицом к лицу, то осознал, насколько она похорошела.
В отличие от их прошлой встречи, на ней было платье сочного оранжевого цвета, чья яркая красота болезненно уколола его в самое сердце.
Он читал в её глазах недоумение. Но когда он спросил, пойдёт ли она за него, в её взгляде мелькнула глубокая, неизбывная тоска.
Они не виделись целых восемь лет, и за это время она научилась искусно притворяться. Если бы она перед этим не назвала его по имени, он бы и впрямь поверил, что она его позабыла.
Она спросила его, неужели он хочет взять её в жёны лишь потому, что она красива.
Он кивнул, и в памяти вдруг всплыл день, когда ей не было ещё и пяти лет. Он тогда в шутку назвал её «маленькой дурнушкой», а она проплакала всю ночь напролёт, так что наутро её глаза припухли и стали похожи на два грецких ореха.
С тех пор он неизменно твердил ей: «Наша Ваньэр краше всех».
Когда острие стрелы вонзилось в его плоть, он отчётливо разглядел в её глазах потрясение и слёзы, готовые вот-вот хлынуть через край. Он мягко прижал палец к её губам и покачал головой.
Чжан Цзинцин подумал, что его жизнь была на редкость скучной и бессмысленной. С самых юных лет он отличался миролюбивым и беспечным нравом, не желая ни с кем соперничать. Отец-император не жаловал его своим вниманием, матушка гневалась, что он не желает бороться за власть, а после кончины государя сановники негодовали, что он отказывается заявить права на корону.
Он никогда не понимал, что хорошего в этом престоле верховного владыки, ради которого столь многие люди пытались подтолкнуть его наверх.
Ему хотелось лишь быть праздным ваном, править своим тихим уделом, назвать любимую женщину своей ванфэй — той, что умеет и искренне смеяться, и горько плакать, вырастить сына и дочь и прожить самую простую, безмятежную жизнь.
Но когда до него дошли слухи о том, что Чжао Ваньэр закрыла собой императора от клинка убийцы, он понял, что навсегда потерял свою ванфэй.
Она стала совсем другой. А ведь он до сих пор помнил тот день, когда вернулся в столицу: в снегу в его объятия в мгновение ока врезался розовый маленький колобок, и её личико, точно выточенное из нефрита, было залито слезами, навсегда отпечатавшись в его душе.
Была ли то любовь? Пожалуй, нет.
Просто когда-то Чжао Жохуа в шутку предложила ему растить Ваньэр как невесту, и он подумал, что беречь эту девочку и смотреть, как она постепенно взрослеет, — не такая уж плохая затея.
Вдовствующая императрица вынудила его поднять мятеж, и, по правде говоря, цепляться за жизнь ему больше не хотелось.
Вот только на сердце всё равно осталась горькая недосказанность.
— Наша Ваньэр… Я ведь так и не успел поиграть с тобой в снежки.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
