Император Чжэнъюань просматривал доклады в зале Ханьюань, когда услышал доклад Лю Цоу о прибытии Пинъян Гунчжу.
Император Чжэнъюань отложил кисть с красной тушью и поспешно произнёс:
— Скорее пусть Цюэ Ну войдёт.
Маленький евнух помог Ли Шу войти в боковую комнату. Ли Шу, не говоря ни слова, с глухим стуком упала прямо на колени. Она вскинула голову; лицо её было бледным, царапины всё ещё не сошли, вид она имела крайне жалкий.
— Фухуан… ваша дочь, ваша дочь…
От волнения она не могла вымолвить ни слова целиком, в её голосе слышались рыдания.
Сердце императора Чжэнъюаня дрогнуло; не дожидаясь евнуха, он сам поспешил к ней и поднял Ли Шу.
Ли Шу почти упала в объятия императора Чжэнъюаня. Казалось, пережитое бедствие разбило вдребезги маску стойкости, которую она носила.
Император Чжэнъюань никогда не видел Ли Шу такой хрупкой. Она отличалась от других его дочерей: те, желая вызвать жалость, по любому поводу проливали слезы, и лишь Ли Шу всегда оставалась отстранённой, редко проявляя даже сильные чувства.
Именно поэтому вид Ли Шу в таком состоянии вызвал в его сердце ещё большее сострадание. Он почувствовал, как перед глазами всё слегка поплыло, вздохнул и похлопал Ли Шу по спине:
— Всё хорошо, теперь ты в безопасности.
Лю Цоу стоял в стороне и, украдкой отвернувшись, смахнул слезу.
Ли Шу спустя мгновение наконец успокоилась. Она подняла голову и посмотрела на императора Чжэнъюаня:
— Это всё вина вашей дочери, я заставила Фухуан беспокоиться. Фухуан, скорее присядьте.
Она протянула руку, желая поддержать императора Чжэнъюаня и помочь ему сесть, но случайно потревожила раны на руках. Ли Шу тихо охнула от боли, но тут же подавила её и через силу улыбнулась:
— Ваша дочь совсем никуда не годится, даже не может поддержать Фухуан.
Глядя на неё, император Чжэнъюань лишь чувствовал, как сжимается сердце:
— Полно, не говори так.
Лю Цоу принёс круглую табуретку и поставил её прямо у стола, чтобы они могли поговорить с глазу на глаз.
Император Чжэнъюань вздохнул:
— Зачем ты пришла во дворец? Столько лишних мучений. Сейчас самое важное — залечить раны, а когда поправишься, будет не поздно прийти и выразить почтение.
Ли Шу покачала головой:
— Ваша дочь боялась, что Фухуан будет переживать, поэтому захотела прийти во дворец, чтобы вы увидели: руки и ноги у меня на месте, я могу говорить, ходить и есть. Увидев это, Фухуан перестанет беспокоиться. Хоть лекари из Тайиюань и докладывали вам, это всё же не то же самое, и я боялась, что их слова не развеют вашей тревоги.
Она смотрела на императора Чжэнъюаня глазами, полными преданной любви ребёнка к отцу1.
От этих слов на сердце у императора Чжэнъюаня стало теплее.
Эта дитя была слишком заботлива.
Видеть живую Ли Шу, стоящую перед ним, было действительно куда более утешительно, чем слышать от лекарей сухую фразу «с Гунчжу всё в порядке».
Несмотря на множество ран, она пришла во дворец лишь для того, чтобы унять его тревогу.
Если Ли Шу того желала, она могла быть на редкость внимательной. Она мастерски умела разгадывать чужие сердца, знала, чего другие хотят, а чего нет, поэтому угождать людям для неё было сущим пустяком. Просто она не любила проявлять подобную нежность и предупредительность.
И сейчас её кротость и внимание вовсе не означали искреннюю дочернюю привязанность к императору Чжэнъюаню. Она пережила бедствие и не могла пострадать впустую; воспользоваться своими ранами, чтобы пробудить в императоре жалость, было лучше, чем ничего.
С видом любящего отца император Чжэнъюань приказал Лю Цоу:
— В нашей внутренней казне есть корень тысячелетнего женьшеня, присланный в прошлый раз из Кореи, принеси его. У Хуанхоу найдутся гнёзда кровяных ласточек, всё отдай Пинъян.
Он повернулся к дочери, и лицо его смягчилось:
— Ты потеряла много жизненных сил, нужно как следует подкрепиться.
Услышав это, Ли Шу поклонилась в знак благодарности.
Неважно, что именно дарили; важен был сам факт «награды».
Из-за недавнего сбора зерна в глазах посторонних Пинъян Гунчжу получила выговор от императора и лишилась его расположения, отчего порог её дома внезапно опустел.
Теперь же Бися вновь одаривал Гунчжу, что явно свидетельствовало: он не отверг её, а, напротив, любит даже больше прежнего.
Завтра её опустевший двор наверняка снова наполнится гостями.
Но это было лишь сопутствующим преимуществом; главная цель, ради которой Ли Шу, превозмогая боль от ран, пришла к императору Чжэнъюаню, заключалась в другом.
Император Чжэнъюань коснулся причёски Ли Шу:
— Храм Цяньфу стоит на горе, за пределами города. Если часто туда ездить, беды не миновать. Впредь не посещай его. Если захочешь возжечь благовония, делай это в городских храмах.
Ли Шу на мгновение замолчала, а затем внезапно встала и снова опустилась на колени. С предельно серьёзным лицом она произнесла:
— Фухуан, ваша дочь не случайно сорвалась с обрыва. Меня столкнули.
Император Чжэнъюань остолбенел:
— Что ты сказала?!
Его голос мгновенно стал суровым.
— Кто это был?!
Он в упор смотрел на Ли Шу, но та покачала головой:
— Ваша дочь… не знает.
Без доказательств нельзя было бросаться обвинениями, иначе это сочли бы за клевету.
Ли Шу это прекрасно понимала, понимал это и Цуй Цзиньчжи.
Чувства Фухуан к тайцзы были сильнее, чем к любому другому из детей; ради него он готов был даже мириться с тем, что подле его трона стоят влиятельные семьи.
Пустые нападки на тайцзы лишь вызвали бы раздражение Фухуан.
Ключ к тому, чтобы сокрушить тайцзы, заключался в постепенном разочаровании Фухуан. А началом разочарования должно было стать семя сомнения.
Глаза стоявшей на коленях Ли Шу снова покраснели, будто подавленный страх вновь вырвался наружу.
— Фухуан, кто-то хочет убить вашу дочь…
Произнося это, она проползла на коленях несколько шагов вперёд и, припав к ногам императора Чжэнъюаня, горько зарыдала, уткнувшись в его колени:
— Кто-то хочет убить вашу дочь!
Император Чжэнъюань чувствовал, как Ли Шу мелко дрожит — в этой дрожи сквозил ужас человека, едва избежавшего гибели.
В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь негромкими всхлипами Ли Шу.
Вскоре Ли Шу сдержала слезы и подняла лицо:
— Простите за мою неподобающую слабость. Фухуан обременён государственными делами, а я обрушиваю на вас свои беды, отвлекая от забот.
Её покрасневшие глаза выражали одновременно и хрупкость, и стойкость; даже в такой момент она продолжала думать об императоре Чжэнъюане.
В императоре Чжэнъюане взыграли отеческие чувства, и он протянул руку, чтобы поднять её:
— Что ты такое говоришь? Если дочь обидели, ей и следует идти к отцу.
— Расскажи мне всё без утайки: как именно ты сорвалась с обрыва?
Дело было крайне серьёзным!
Ли Шу кивнула, её глаза всё ещё были влажными. Она поведала императору Чжэнъюаню всё о своём падении и чудесном спасении, умолчав лишь о нефритовом украшении и Шэнь Сяо.
— Фухуан, у вашей дочери нет доказательств, и мне не следовало тревожить вас рассказом об этом происшествии. Но… но мне это кажется странным. У вашей дочери в совете, разумеется, есть враги, однако за последние годы дело не заходило дальше доносов и обвинений, моей жизни никогда ничего не угрожало. Почему же беда случилась именно сейчас?
— Ведь в последнее время ваша дочь никого не оскорбляла!
«В последнее время». Эти слова заставили императора Чжэнъюаня замереть, его рука, поглаживавшая Ли Шу по голове, остановилась.
Кого же Цюэ Ну успела задеть в последнее время?..
- Преданная любовь ребёнка (孺慕之情, rúmù zhī qíng) — идиома, описывающая глубокую привязанность детей к родителям. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
