В комнате Е Тинъяня висело множество белых газовых завес, преграждавших свет, так что даже днем здесь было не слишком светло. Закрыв за собой дверь, Ло Вэй первым делом почувствовала густой аромат туши.
Она на ощупь прошла вглубь комнаты.
Е Тинъянь был человеком утонченным, и аромат туши здесь смешивался с запахом его благовоний, что внезапно вызвало у нее чувство чего-то знакомого.
Однако это чувство было столь же неуловимым, как и замеченные ранее следы крови на тыльной стороне ладони.
Повсюду висели свитки с каллиграфией и живописью, пятистворчатая ширма у окна и белые завесы вокруг были испещрены надписями. Ло Вэй первым делом приметила разложенную на столе картину — это было то самое изображение тоскующей женщины, которое она прежде нарисовала в покоях дворца. Е Тинъянь дописал несколько строк рядом с ее стихами.
В комнате было слишком темно, она плохо видела знаки, поэтому взяла свиток и подошла к окну, откуда пробивался слабый свет.
Ло Вэй распахнула круглое окно в форме полной луны и обнаружила, что прямо напротив него растет хайтан. Неизвестно, кто был хозяином этой усадьбы до того, как сюда переехал Е Тинъянь, но дерево на вид было уже довольно старым. Ло Вэй, размышляя об этом, присела на стоявшую под рукой длинную скамью.
На скамье, как оказалось, лежали тонкое одеяло для защиты от холода и грелка для рук. Неужели Е Тинъянь часто здесь отдыхает?
Прижав к себе пушистую грелку, она посмотрела в окно и за ветвями хайтана с облетевшими листьями смутно увидела небольшой терем, в котором жила сейчас сама. Неизвестно почему, Ло Вэй вдруг почувствовала глубокое умиротворение. Полуденное солнце навевало дремоту, скамья слегка покачивалась, и она невольно начала представлять, как это место выглядит весной — те деревья, что она собственноручно посадила в поместье Су Ши, вероятно, выросли уже примерно такой же высоты.
Дерево в полном цвету, осыпающиеся лепестки — должно быть, это упоительное зрелище.
Она опустила взгляд на картину в руках. Прежняя мелодия на мотив «Гаоян тай» не была закончена. Он дописал слова до конца, но к финалу ритм и размер сбились. Отражало ли это его тогдашнее душевное состояние?
— С тех пор как расстались, вокруг бесконечные виды. Холоден императорский выезд, старые радости и новые обиды — как с ними сладить?
— Далеки горы Тин, далеки горы Янь, преградой стоят тысячи опасностей гор Пэн. Одинокая душа не смеет тосковать о старом друге, а в зеркале с узором водяного ореха1 ты совсем исхудала.
Ло Вэй перечитала это дважды, но так и не смогла до конца постичь смысл этих строк.
Она вновь свернула свиток, обернулась, и недоумение ее лишь возросло. Ло Вэй принялась разглядывать знаки на висящих позади белых полотнах. Зачем Пэй Си так настойчиво просил ее войти? Что он хотел, чтобы она увидела? И о чем все-таки хотел сказать ей Е Тинъянь, когда схватил ее за рукав после того, как его вырвало кровью?
Пользуясь светом из окна, она рассматривала полотно за полотном.
Беспорядочная скоропись — казалось, всё это было написано в моменты сильного душевного волнения: знаки то искривлялись, то путались, но Ло Вэй почему-то без труда их узнавала. Эти фразы были ей очень знакомы, будто она слышала их совсем недавно.
«О горе воинам в походе, ни утром, ни в сумерках нет им покоя… С тех пор как не виделись мы, миновало три года. Сама повязала невесте пояс, и церемония была исполнена во всем блеске. Новая жена прекрасна, но каково же той, что была прежде?»
«Взор устремлен вдаль на тысячи ли, печалью по весне ранено сердце. О душа, вернись, оплакивая земли к югу от Реки».
«Гляжу, как безмолвен белый журавль, как замерла тень лазурного облака, как скрылись деяния мира сего… Тысяча кубков доброго вина, и песня на мотив «Маньтин фан»!»
«Тот человек давно улетел на желтом журавле, здесь лишь пустая Башня желтого журавля осталась».
«Увядшие орхидеи провожают гостя по дороге в Сяньян. Если б у Неба были чувства, Небо тоже бы состарилось».
* * * * *
Ло Вэй приподнимала одну тяжелую белую завесу за другой, словно пробираясь сквозь заросли цветов в поисках тропы.
На ширме перед окном была начертана ее песня «Ложный стон дракона»2, ушедшая в народ. Е Тинъянь, казалось, был очень озадачен смыслом этого напева и переписывал его множество раз подряд.
Особенно строку «Лотос покинул страну тысячу лет назад» — в конце ширмы она повторялась снова и снова.
Лотос, покинуть страну.
Внезапно Ло Вэй пришла в голову безумная догадка, от которой ее мгновенно прошиб холодный пот. Даже тогда, когда она по непонятной печали Е Тинъяня предположила, что он может быть старым знакомым Сун Лина, она не считала себя настолько сумасшедшей.
Если нынешняя мысль окажется правдой, разве это не будет в тысячу раз безумнее прежней?
Она смахнула холодный пот со лба и, миновав ширму, подошла к его столу.
На столе стояла доска с неоконченной партией в шахматы, а за ней висел самый большой в комнате свиток, спускавшийся с самого потолка к столу и занимавший почти всю стену.
Ло Вэй не могла разобрать слова, видела лишь, что они написаны красной тушью — издалека это выглядело размашисто и вдохновенно, словно писалось кровью.
Но и это было не самым поразительным.
Раздался тихий звук «кап» — это капля холодного пота упала на тыльную сторону ее ладони.
Ло Вэй словно очнулась от сна. Спотыкаясь, она отодвинула газовую завесу, собираясь выйти наружу и поискать светильник, но нечаянно задела ногой цветочный горшок за дверью.
Это были даже не цветы, а просто сухая, уродливая ветка.
Она присела и поправила горшок с «больной сливой»3. Ее пальцы коснулись зарубок на стволе, и она не смогла унять дрожь.
У нее была точно такая же «больная слива».
Словно вернувшись в прошлое, она вспомнила, как однажды вздремнула в кабинете Сун Лина. Проснувшись, она увидела перед собой «больную сливу» в горшке — ее ветви были корявыми и безжизненными, однако, присмотревшись, Ло Вэй заметила, что под шрамами от подрезок пробивается нежная зелень.
Ло Вэй, подперев щеку рукой, разглядывала деревце и с любопытством спросила:
— Второй брат, почему ты поставил здесь такую сливу?
Сун Лин, занимавшийся государственными делами за столом, взглянул на нее и с улыбкой ответил:
— Тебе не кажется, что она очень похожа на одного искалеченного…
Он задумался на мгновение, прежде чем закончить:
— Искалеченного врага.
Странное сравнение, но Ло Вэй, как ни удивительно, поняла, что он имел в виду:
— Значит, ты хочешь ее выпрямить?
— Именно так. В тот день я увидел ее в оранжерее и решил забрать. Однако подрезать больную сливу — это не значит насильно выпрямлять ствол, нужно терпеливо отсекать лишние побеги, чтобы новые силы вернули ее на верный путь.
— Она пустила почки, в ней есть новые силы!
— Да, давай вместе дождемся окончания зимы и посмотрим, какой она станет.
Ло Вэй поднялась и толкнула дверь. Снаружи молча стояла Чжоу Чуинь, держа в руках подсвечник.
Если мгновение назад ее подозрения занимали лишь малую часть мыслей, то при виде неё Ло Вэй едва устояла на ногах. Она выхватила подсвечник, вбежала обратно в комнату и при свете пламени наконец разглядела свиток.
— «Элегия о Золотом небе»4, написанная красной тушью.
Почерк был таким же, как на ширме и белом шелке. В начале и в конце свитка стояли две печати: вверху — маленький красный лотос, а внизу…
Ло Вэй только что была совсем близко, но не осмелилась поверить глазам. Теперь же, поднеся свечу, она ясно увидела два знака.
Это была именная печать в форме полумесяца с именем «Линъе», которую она сама когда-то вырезала для Сун Лина.
Что она должна была увидеть?
О чем он хотел сказать?
Ответ был очевиден.
Загадка, мучившая ее так долго, мгновенно разрешилась. Он — старый друг Сун Лина, он знал об их помолвке и всё равно сближался с ней… Неужели это действительно было лишь проверкой? Его чувства не казались фальшивыми, и он не особо их скрывал — неужели Чжоу и Бай действительно ничего не знали? А если знали, то не проронили ни слова — неужели их доверие столь безгранично?
Эти вспышки чувств, моменты, когда он не мог с собой совладать. То, как он закрывал глаза, когда она натягивала лук или сама протягивала ему кинжал, та ненависть, вызванная ее словами о «мятежнике и изменнике».
Когда искра загорелась, пламя в мгновение ока охватило всё вокруг.
Ло Вэй с мертвенно-бледным лицом вцепилась в рукав Чжоу Чуинь.
В свете свечи она увидела, что в ее облике не было ни ненависти, ни упрека, ни даже замешательства. Она пристально смотрела на неё, и в ее глазах была лишь мольба — просьба подтвердить истину.
Чжоу Чуинь опустила глаза и едва заметно кивнула.
Тогда мольба сменилась потрясенным ликованием.
Ло Вэй разжала пальцы и отступила на несколько шагов, прижавшись спиной к свитку с «Элегией о Золотом небе». Она обернулась и коснулась пальцами печати в форме полумесяца. В голове на миг стало пусто, лишь одна фраза повторялась снова и снова: он жив, он не погиб, он в добром здравии!
Чжоу Чуинь слышала, как она, стоя на коленях перед картиной, тихо рассмеялась. Смех становился всё громче, она смеялась, наклоняясь вперёд и откидываясь назад5, и рыдала так, что плач не складывался в звуки6. Совершенно не заботясь об этом, она протянула руку и смахнула свои слёзы, влажные пальцы растёрли оттиск именной печати в сплошное багряное пятно.
- Зеркало с узором водяного ореха (菱花镜, línghuājìng) — традиционное бронзовое зеркало с фигурными краями, напоминающими цветок. ↩︎
- Ложный стон дракона (假龙吟, jiǎ lóng yín) — название поэтического произведения. ↩︎
- Больная слива (病梅, bìngméi) — метафорический образ из классической китайской литературы, означающий талант, подвергшийся насильственному искажению. ↩︎
- Элегия о Золотом небе (哀金天, āi jīn tiān) — название стихотворного произведения, выражающего глубокую скорбь. ↩︎
- Наклоняться вперёд и откидываться назад (前仰后合, qián yǎng hòu hé) — описание безудержного смеха, когда человек не может усидеть на месте. ↩︎
- Плач не складывается в звуки (泣不成声, qì bù chéng shēng) — рыдать так сильно, что голос прерывается и невозможно говорить. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
