Ныне Тиньхуатай охранялась стражами Цзиньтяньвэй, и жители императорского города о ней почти позабыли. Договориться о встрече здесь казалось рискованным, но на самом деле это было не так. Ведь Ло Вэй, будучи императрицей, редко поднималась на Тиньхуатай, а Сун Лань и не подозревал, что стражи Цзиньтяньвэй уже давно признали свою прежнюю хозяйку. Он считал, что раз они стоят на карауле, то нет нужды посылать тайных охранников для слежки.
Тиньхуатай изначально была возведена в уединенном месте у реки Бяньхэ, вдали от процветающих кварталов вокруг терема Фэнлэлоу. После той ночи Юаньсяо много лет назад это место превратили в поминальный алтарь. Поначалу сюда часто приходили совершать жертвоприношения, но позже Сун Лань под предлогом ремонта закрыл его на целых полгода, и постепенно здесь воцарилось безмолвное запустение.
Стоило лишь погасить огни вокруг Тиньхуатай, и совершённое здесь убийство с целью заставить замолчать навсегда осталось бы незамеченным для шумных и людных мест на Бяньхэ.
Е Тинъянь стоял под этой холодной золотой статуей, заложив руки за спину и глядя на заходящее солнце в конце реки Бяньхэ.
С наступлением осени дни стали гораздо короче, и солнце садилось всё раньше. Отблески заката окрасили всю Бяньхэ в бледно-золотой цвет, а под теремом Фэнлэлоу мерно покачивались прогулочные лодки — всё процветание города сосредоточилось там, здесь же царило безмолвие.
Мост Цзяньцзяцяо перед Тиньхуатай казался межой, разделяющей реку на два мира: преисподнюю и царство людей.
Закат принёс с собой остатки тепла, коснувшиеся его век. То ли оттого, что он слишком долго смотрел на солнце, глаза снова начали саднить, и невольные слёзы увлажнили ресницы.
Эта золотая статуя изображала покойного наследного принца Чэнмина в тот миг, когда он с мечом в руках совершал обряд подношения Небу. Сун Лань всячески выказывал свою скорбь и тоску по нему, поэтому мастера трудились с особым усердием, высекая каждую черту.
Е Тинъянь поднял голову и увидел, что золотой лик исполнен благородства и сияния, словно сошедшее на землю божество, совершенно не ведающее о печалях этого мира.
Затем он опустил голову, глядя на спокойную гладь воды под помостом. В этот безветренный день на реке не было ни всплеска, и он увидел своё смутное отражение.
Он уже сменил пунцовое чиновничье одеяние, в котором выходил из дворца, на длинный халат из розового газа. Нижнее платье было цвета едва пробившихся почек ивы — этот оттенок зеленого был очень бледным, почти белым, но всё же не белым.
Ему оставалось лишь носить те цвета, что когда-то любила его дорогая, — своего рода неявная попытка угодить ей.
Едва солнце скрылось в водах далёкой реки, унося с собой позолоту и оставляя лишь сумеречную синеву, он вдруг услышал шаги. В тот же миг ладони его покрылись липким потом.
Е Тинъянь заставил себя обернуться.
Сумеречного света как раз хватило, чтобы разглядеть лицо пришедшей. Ло Вэй сняла бамбуковую шляпу-доули, и он увидел, что она смыла с лица все следы переодевания: чистая кожа, белые одежды и даже губы не тронуты помадой. В рядах Цзиньтяньвэй не было никого, кто не узнал бы её, поэтому воины, склонившись в поклоне, пропустили её.
Е Тинъянь пристально смотрел на неё. Он думал, что побоится встретиться с ней взглядом, но в этот миг не мог заставить себя отвернуться. Она выглядела точно так же, как при их первой встрече. Прошли годы, а она почти совсем не изменилась. Ему же до сих пор приходилось стоять перед ней, скрываясь под этой личиной.
Ло Вэй подошла ближе и подняла взор на золотую статую.
Раньше она не осмеливалась приходить сюда. Статуя была выполнена как живая: развевающиеся ленты одежд, взлетающие уголки глаз, а на острие меча — подсечённый цветок хайтана. Чем ближе к родному порогу, тем больше робость в душе1 — она не знала, как смотреть ему в глаза.
Затем она опустила голову и посмотрела на человека перед собой.
Е Тинъянь был в розовом — когда-то ей было любопытно, почему он так любит этот цвет, теперь же всё стало предельно ясно. Она протянула руку, коснулась переливающегося розового газа и ухватилась за его рукав. Е Тинъянь мягко приподнял руку и сжал её ладонь, скользнувшую в его пальцы.
Ло Вэй не отрывала взгляда от их переплетённых рук. В груди разлилась горечь, но она притворилась, будто ничего не происходит, и даже спросила о том, что и так знала:
— Отчего ты больше не носишь белое? Я помню, прежде ты любил его больше всего.
Е Тинъянь горько улыбнулся про себя, но не ответил.
Белый цвет — символ чистоты, костяк благородного мужа.
Где же теперь искать ту твердость духа, что была в прошлом?
Слёзы в её глазах скапливались всё больше, пока не превратились в крупные капли и тяжело не сорвались вниз. Ло Вэй склонила голову, позволяя ему притянуть себя и бережно обнять.
Она уткнулась головой в его шею, и нежный, чуть сладковатый аромат сандала окутал её, ясно давая понять: всё это — явь, а не сон.
Е Тинъянь положил ладонь ей на затылок, слушая её приглушённые рыдания.
Она крепко сжала пальцами ворот его халата, словно хотела оттолкнуть его, но так и не решилась. Влага пропитала тонкую ткань на его плече и просочилась к самой коже. В этом жесте были все осколки их былой привязанности и тоски.
Ему было уже всё равно, разобьётся она или нет, он лишь не мог удержаться и обнимал её всё крепче. Сейчас он был куда более хрупким, чем она, и если бы они могли разбиться вдвоём, чтобы плоть смешалась с плотью, а кости — с костями, превратившись в неразделимый хаос, это не было бы так уж плохо.
— Ты…
Она всхлипывала, не в силах вымолвить и слова, и наконец осмелилась поднять голову, чтобы еще раз взглянуть на это знакомое и одновременно чужое лицо.
Пальцы, сжимавшие его ворот, разжались и, дрожа, прикоснулись к его лицу, влажному от слёз.
Е Тинъянь поцеловал её пальцы, ощутив соленый вкус слёз.
Ло Вэй смотрела на него очень, очень долго.
Под этим полным слёз, пристальным взглядом он не мог вымолвить ни слова, ему даже хотелось опустить глаза, лишь бы скрыться от её взора.
Сумеречная синева становилась всё гуще, почти поглощая их обоих, а на востоке уже показался призрачный лик луны. Был не период новолуния и не конец месяца, луна была круглой, но всё же не совсем.
Он вспомнил ту ночь на Тиньхуатай, когда во время праздника Юаньсяо произошло «Убийство хайтана», — тогда погиб не только молодой наследник престола. Вместе с ним рухнул и высокий чертог, воздвигнутый в его душе.
Этот чертог когда-то был так близок к святости из его снов, но один неверный шаг — и падение в бездну, где ширь морей и дали небес остались бесконечно далеко.
Осталась лишь гниль, скрытая за буйным цветением, и разложение под покровом пышных соцветий.
- Чем ближе к родному порогу, тем больше робость в душе (近乡情更怯, jìn xiāng qíng gèng qiè) — идиома, описывающая волнение и страх, которые испытывает человек, возвращающийся в родные места или встречающий близких после долгого отсутствия и тяжелых испытаний. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
