В первый день пятого года эры Цзинхэ император принимал поздравления в зале Фэнъян. В зале раздались удары плети, члены императорской семьи и чиновники поклонились Хуантайхоу, а затем поочередно совершили поклоны в переднем зале Фэнъян, пока в дворцовом ансамбле звучал колокол Жуйбинь.
После церемонии ведомства расставили столы для трапезы. Местные чиновники и посланники со всех четырех сторон вошли внутрь, чтобы поднести дары, остальные же чинно восседали за столами. Под торжественный звон ритуальных сосудов и инструментов зазвучала мелодия «Цяньань», и Сын Неба занял свое место.
Затем император поднял первый кубок, зазвучала «Хэань», и пир официально начался.
Е Тинъянь и Чан Чжао сидели за одним столом, облаченные в алые одеяния, и поднимали кубки друг против друга.
Все знали, что эти двое — самые влиятельные сановники при нынешнем дворе, они сдерживали друг друга и были непримиримы, словно вода и пламя. Однако, глядя на них сейчас, никто не увидел бы и тени вражды — они беседовали крайне увлеченно.
Чан Чжао и Е Тинъянь обсуждали ту самую картину «Даньсяо тасуй».
— В тот день, когда я увидел её в заднем зале, я глубоко восхитился талантом автора. По словам Его Величества, хоть эта картина и написана мастером из Ючжоу, но замысел принадлежал Е-дажэню, — Чан Чжао почтительно поднес ему вино, сохраняя обычное выражение лица. — К слову, я должен поблагодарить тебя за ту картину. Если бы я не угадал тайные помыслы императора, то вряд ли смог бы так быстро снискать его доверие.
Е Тинъянь приподнял бровь, быстро скрыв это мимолетное выражение, но Чан Чжао успел уловить промелькнувшее изумление и продолжил расспрашивать:
— Е-дажэнь преподнес эту картину, неужели ты не догадывался о событиях тех лет?
— Брат Пин Нянь шутит, — небрежно ответил Е Тинъянь.
Чан Чжао же продолжал:
— Тин Янь всё же член рода Е, ты пользовался милостями покойного Лин-тайцзы. И хотя Его Величество не может оторваться от твоей картины, он всё же не смеет доверять тебе полностью. Я же — совсем другое дело.
Он прикрыл лицо широким рукавом, придвинулся ближе и быстро прошептал:
— Но если Тин Янь не откроет мне сердце, как ты узнаешь, не совпадают ли наши цели?
Как раз в этот момент император поднял второй кубок, и хор запел «Ганьлу».
Е Тинъянь не ответил. Вместе со всеми чиновниками они поднялись в зал, приняли вино и вернулись на свои места, чтобы продолжить трапезу.
В обычное время Чан Чжао был неразговорчив и казался тугодумом, но Е Тинъянь понимал, что это лишь маска. Он знал, что перед ним мастер видеть людей насквозь, поэтому скрыл все чувства и лишь спросил:
— Каким образом брат Пин Нянь убедил Лу Хан-дажэня?
Чан Чжао замер, явно не ожидая такого вопроса. Он поставил пустой кубок и, взвешивая слова, произнес:
— Какое это имеет отношение к тому, о чем я говорил прежде?
Е Тинъянь поджал губы и промолчал, а когда заговорил снова, то спросил о другом:
— В нашей династии не казнят ученых мужей за их увещевания, однако те, кто оказался замешан в «Цзинцюских увещеваниях», были сосланы к четырем границам к варварам. Это ведь было твое предложение, брат Пин Нянь?
— Лу Хан погиб не из-за меня, — бесстрастно ответил Чан Чжао с легкой иронией в голосе. — И те ученые мужи, что пострадали из-за «Цзинцюских увещеваний», тоже погибли не из-за меня. Когда правитель не проявляет человеколюбия, а в государстве нет согласия, существуют тысячи способов всё исправить. Неужели ты думаешь, что они разбивали головы о колонны, принося свои жизни в жертву ради наставления на истинный путь или ради общего блага?
Он снова улыбнулся:
— Они делали это лишь ради своей посмертной славы. Ради неё они готовы пожертвовать всем: не только собой, но и родителями, женами, детьми. Эгоизм, крайний эгоизм. Тин Янь, скажи мне, когда их родители и дети умирали в муках на изнурительном пути в ссылку, считали ли они жертву своих близких великой?
— Ты говорил прежде, что восхищаешься такими людьми, как старый Лу. Неужели ты забыл об этом? — спросил Е Тинъянь.
Чан Чжао покачал головой:
— Я лишь восхищаюсь, но в душе презираю их. Раз уж они жаждали жертвы, я просто помог им её совершить, заодно достигнув своих целей. Что в этом плохого?
Е Тинъянь снова наполнил кубок и улыбнулся:
— Брат Пин Нянь, наши пути расходятся.
Император поднял третий кубок. Все встали, внизу зазвучала мелодия «Жуйму чэнвэнь».
— Выходит, я в тебе ошибся, — с некоторым сожалением произнес Чан Чжао. — Я думал, ты еще хуже меня, но, кто же знал, что картина «Даньсяо тасуй» — лишь прикрытие, а под занесенным мечом Е-дажэня скрывается милосердное сердце.
Е Тинъянь поднял кубок в такт движениям Сун Ланя на возвышении и ответил:
— Я тоже бесчисленное количество раз спрашивал себя: стоит ли от чего-то отказываться ради великих свершений? Я метался и боролся в этой грязи, даже опускал руки, но в итоге всё равно выбрал этот путь.
Чан Чжао запрокинул голову и рассмеялся:
— «Смотри на чистоту лотоса — познаешь сердце, не запятнанное грязью»1. Какой прекрасный…
Он не договорил и внезапно повернулся:
— Знаешь, я вдруг понял. В тот миг, когда в тебе роились эти «метания», твой выбор уже был предрешен. Если бы ты не был таким изначально, ты бы и вовсе не метался — совсем как я. Иначе с чего бы тебе выбирать себе прозвание «Цюй Хуа»?
— Впервые я услышал имя Цюй Хуа-гунцзы еще в первый год Цзинхэ. Тунпань Янчжоу Шэнь Суй торговал должностями, сея смуту среди чиновников Цзяннани. Гунцзы прибыл с северных границ, стал поэтическим собратом Шэнь Суя, распивал с ним вино, и за полмесяца умудрился убедить его выдать список коррумпированных чиновников, без единой капли крови очистив ряды управленцев Цзяннани. При дворе об этом не знали, но кто в Янчжоу не слышал об этом? Я не слышал своими ушами тех непрекращающихся восхвалений, когда гунцзы раздавал милостыню на улицах, но мне было до крайности любопытно: что же это за человек, который осмелился называть себя «Цюй Хуа»?
— Брат Пин Нянь перехваливает меня, — равнодушно ответил Е Тинъянь.
На его лице не было и тени гордости, но Чан Чжао произнес:
— Только теперь я понял, что ты действительно достоин этого имени. Но, Тин Янь, ты так высокомерен, и при этом даже не осознаешь собственной гордыни, которая в глазах других выглядит весьма и весьма… раздражающе…
— О? — Е Тинъянь по-прежнему держался с достоинством и с легким вздохом перебил его: — Выходит, брат Пин Нянь всё же питает ко мне неприязнь.
Чан Чжао покачал головой:
— Просто я смотрю на вещи шире. Я с первого взгляда вижу твой финал: до горы Пэншань путь недолог2, лотос увянет в грязи, а гунцзы погибнет насильственной смертью, и Чжао не в силах отыскать для тебя иной исход. Раз я всё это вижу, зачем мне испытывать к тебе неприязнь или зависть? Мои сегодняшние уговоры пойти одной дорогой — лишь дань взаимному сочувствию.
- Смотри на чистоту лотоса — познаешь сердце, не запятнанное грязью (看取莲花净，应知不染心, kàn qǔ liánhuā jìng, yīng zhī bù rǎn xīn) — цитата из стихотворения поэта эпохи Тан Ван Вэя, подчеркивающая внутреннюю чистоту, подобную лотосу. ↩︎
- До горы Пэншань отсюда путь недолог (蓬山此去无多路, péng шān cǐ qù wú duō lù) — строка из стихотворения Ли Шанъиня «Без названия», здесь намекающая на близость смерти или неизбежного конца пути. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
