У Динъюань слушал, и у него перехватило дыхание. Какая же жестокая натура у этой женщины: она не только незаметно убила Чжу Бухуа, но и полностью отвела от себя подозрения. Он слышал городские слухи из Нанкина о том, как в своё время Вэй-гогун Сюй Да съел слишком много жареного гуся, отчего у него воспалились карбункулы на спине, и он скончался. Если с Чжу Бухуа что-то случится, все лишь подумают, что он не сумел обуздать свой аппетит и повторил путь Сюй Да. Никому и в голову не придёт искать подвох в медицинских записях.
Кто бы мог подумать, что внутри дела о баочуанях скрывается ещё одно, столь зловещее убийство с помощью яда.
— Поэтому я никак не могу быть заодно с Чжу Бухуа и уж тем более не имею никакого отношения к делу о баочуанях, — подчеркнула Су Цзинси.
— Хорошо, хорошо, может, мне ещё выхлопотать для тебя награду за доблесть, а?
У Динъюань холодно усмехнулся. Она всё просчитала. Насколько бы серьёзным ни было дело о баочуанях, для причастных к нему даже линчи1 была бы милостью. Из двух зол выбирая меньшее, ей выгоднее было честно признаться в отравлении Чжу Бухуа — за это, в худшем случае, полагалась удавка. Более того, это признание могло и вовсе не стать преступлением.
Эта женщина наверняка подслушала его разговор с Юй Цянем и знала, что они подозревают Чжу Бухуа. Своим признанием она явно шла ва-банк: если Чжу Бухуа действительно окажется замешан в измене, ей не придётся отвечать за отравление, напротив — она станет героем, покаравшим мятежника. Её показания были полны хитрости… Впрочем, неважно.
Всё это У Динъюаня не касалось, лишних вопросов он задавать не стал. Он просто записал показания, сложил вместе листы бумаги, усыпанные золотой крошкой, и, подойдя к Су Цзинси сзади, приложил её правый большой палец к бумаге, оставив отпечаток.
— И это всё? — Су Цзинси была поражена.
— Моё дело — записать показания, — лениво бросил У Динъюань. — А верят тебе или нет, решит суд. Главное, не вздумай потом отказываться от своих слов.
Юй Цяню нужны были показания, и теперь они у него были. У Динъюань не был обязан проверять их подлинность. Он спрятал бумаги за пазуху и направился к выходу. Су Цзинси внезапно произнесла:
— Бу-е, тебе здесь ничего не грозит, но вот если первыми придут люди Чжу Бухуа, будет нехорошо.
У Динъюань замер и обернулся, с подозрением глядя на неё.
— В последние дни его язвы начали прорываться наружу, лицо и лоб гноятся, боль и зуд стали невыносимыми. Он в любой момент может прислать за мной, — сказала Су Цзинси.
У Динъюань смотрел на неё, испытывая одновременно раздражение и насмешливое удивление.
— А ты, я гляжу, и впрямь разоткровенничалась.
— Мы ведь договорились, не так ли? Ты позволил мне причесаться, а я честно во всём призналась, — ответила Су Цзинси.
— Хм… — У Динъюань недовольно фыркнул.
Сначала он планировал дождаться Юй Цяня в этом уединённом доме, передать ему показания и поскорее уйти пить вино. Но слова Су Цзинси всё усложнили. Если люди Чжу Бухуа действительно заявятся за ней прямо сейчас, столкновения не избежать, и он снова окажется втянут в чужие проблемы.
Ну почему никто не может оставить его в покое хоть ненадолго?
Оставаться в этом доме было нельзя, но куда идти? У Динъюань долго раздумывал и в конце концов, стиснув зубы, взял листок бумаги и приклеил его к двери. На листке он написал четыре иероглифа: «Встретимся дома».
Он решил отвести Су Цзинси к себе. Во-первых, его дом находился у моста Чжэньхуай, совсем недалеко отсюда. Во-вторых, дома была только его У Юйлу-мэймэй, никаких посторонних, что было очень удобно. Люди Чжу Бухуа не поймут смысла записки, а вот Юй Цянь видел адрес, который У Динъюань оставил, когда требовал триста лянов серебра, и сразу поймёт, где их искать.
Если бы он тогда по глупости не спас тайцзы, разве свалилось бы на него столько хлопот!
У Динъюань горько раскаивался, помогая Су Цзинси подняться со стула. Он велел ей надеть приталенный изумрудно-зелёный вышитый халат с обязательно широкими рукавами. Если Су Цзинси будет сидеть на осле, опустив руки, никто не заметит верёвок на её запястьях. Все примут её за молодую жену, совершающую Гуйнин.
- Линчи (凌迟, língchí) — «смерть от тысячи порезов», мучительная казнь путём отрезания от тела жертвы отдельных частей в течение длительного времени. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.