На исходе сорок третьего года правления Цзяцзина1 в деле с украденным рецептом была поставлена точка, а первым весенним разбирательством в управе Хуэйчжоу стало дело о похищении тайны Сунь Дахэ.
В конце концов Сунь Дахэ приговорили к трём годам каторжных работ и сослали трудиться в каменоломни, а Сунь Байи — к наказанию шейной колодкой и позорному проведению по улицам.
В день этого шествия весь город вышел поглазеть.
У городских ворот, под сводом проезда, яблоку было негде упасть.
— Ах, и бессовестные же эти Суни! — шептались в толпе. — Помните, как они когда-то ютились прямо у ворот? Жили впроголодь, всей семьёй не знали сытости. Это ведь молодой господин Цзинсюань из семьи Ли приметил Сунь Дахэ, взял его в мастерскую туши и стал растить, выводить в люди. Только благодаря этому Суни и поднялись. А они что? Позарились на награду, обещанную семьёй Тянь, да и украли тайную рецептуру туши у Ли, чтобы продать её тем. Ну разве так по-людски поступают?
Народ всё прибывал. Пока процессия ещё не показалась, люди вполголоса переговаривались между собой.
— Вот чего я не пойму, — сказал кто-то рассудительный. — Неужто Сунь Дахэ совсем ума лишился? В мастерской туши семьи Ли старая госпожа уже в летах, управляющий Шао тоже стар. Разве не ясно? Стоит Шао уйти, и лавка, считай, перейдёт в руки Сунь Дахэ. Перед ним же открывалась блестящая дорога. Так зачем ему было зариться на деньги семьи Тянь?
— Да тут всё понятно, — отвечали вокруг. — Это его старший сын втянул.
— И то верно, — согласно закивали сразу несколько человек.
— Но постойте, — вновь подал голос кто-то из толпы. — Сунь Дахэ отправили в каменоломни, Сунь Байи водят по улицам в колодке, а почему семье Тянь хоть бы что?
Старик с видом человека, хорошо знающего жизнь, осклабился и сказал:
— А разве не слыхали? У ямэня ворота распахнуты настежь, да только без денег туда и с правым делом не суйся. У Тяней и люди есть, и серебро. Как занесли куда надо, так и конец разговору. Да и потом, семья Тянь всего лишь объявила награду, а воровать Суней не заставляла. Вот потому с них и взятки гладки.
— И то правда… Таков уж нынче свет, — покачал головой кто-то рядом.
— Идут, идут! Тише все! — крикнули спереди.
Послышался звон гонга, показалась процессия.
В это время Чжэньнян и Сунь Юэцзюань стояли на лестнице у входа в «тигровую печь». Поднявшись повыше, они могли видеть поверх людских голов, как по улице движется вереница стражников из ямэня, ведя нескольких преступников.
На всех заключённых были надеты колодки — широкие, тяжёлые, такие, что одним своим весом пригибали шею и плечи, и стоило оступиться, как человек мог рухнуть на колени.
На некоторых колодках дерево уже потемнело до буро-красного цвета. Кто знает, скольких людей они передавили за долгие годы, сколькой кровью пропитались.
— Ай, да это же молодой хозяин из семьи Ло! — вдруг вскрикнули в толпе.
Чжэньнян всмотрелась издали и увидела: позади Сунь Байи, тоже среди осуждённых, шёл Ло Вэньцянь, наследник семьи Ло. Только теперь он был уже не господин, а узник.
— Он самый, молодой хозяин Ло, — тотчас подхватил какой-то праздношатающийся зевака. — Вы разве не знаете? Из столицы уже пришёл указ: Янь Шифань и Ло Лунвэнь приговорены к казни, ждут лишь назначенного дня. Всё, роду Ло больше не подняться.
Такие вот бездельники, хоть с виду и расхлябанные, а новости узнают первыми.
— А остальные из семьи Ло где? Почему только его одного видно? — спросил кто-то тут же.
— Говорят, некоторое время назад Ло Вэньцянь успел отправить людей подальше и часть имущества тоже вывез. Всё шло гладко, да только про это прознал второй сын семьи Тянь, Тянь Жунчан, и донёс господину Фану из Цзиньивэя. Люди Цзиньивэя всё награбленное… то есть всё имущество Ло вернули назад. А уж насчёт прочих в семье Ло слухов много: одни говорят — перебили на месте, другие — будто бы успели бежать, да след их простыл. Но как бы там ни было, в Хуэйчжоу теперь остался только Ло Вэньцянь. Хорошо ещё, что начальство сжалилось над ним — мол, учёный, благовоспитанный юноша, — и дало ему всего три дня в колодке. Так хоть жизнь сохранил.
Сказав это, зевака растянул рот в ухмылке и добавил:
— Вот уж потеха — человеческая судьба! Был когда-то на вершине, благородный, изящный, всеми любимый господин Ло, а теперь стал человеком, что ниже некуда, узником на потеху толпе. Кто знает, может, ещё и с нами, такими оборванцами, станет потом за кусок хлеба перебиваться. Забавно, забавно…
Он всё болтал и болтал.
Чжэньнян слушала, и на душе у неё становилось всё тяжелее. Только такому праздному болтуну всё это могло казаться забавным. Ей же на ум приходили лишь три слова: человеческая жизнь непостоянна.
Не видела она, как взметались ввысь его терема, не видела, как он пировал с гостями, — только увидела, как всё рухнуло.
Такова теперь была семья Ло.
— Живее! — рявкнул один из стражников.
Увидев, что Ло Вэньцянь идёт слишком медленно, он с силой пнул его. Тот пошатнулся, едва не упал на колени, но, стиснув зубы, удержался и обернулся, бросив на стражника тяжёлый, яростный взгляд.
Лицо его закрывали спутанные волосы, и только глаза горели — алые, налитые кровью.
— Что, недоволен? — ухмыльнулся стражник. — А я вот всё равно тебя бью.
С этими словами он с размаху ударил Ло Вэньцяня кулаком по голове, а потом самодовольно бросил:
— Ну и что ты мне сделаешь?
Ло Вэньцянь ничего не ответил. Лишь несколько мгновений смотрел на него, потом отвернулся и, прихрамывая, пошёл дальше вслед за процессией.
Шествие постепенно удалялось.
«Когда тигр покидает горы, его и псы смеют кусать», — подумала Чжэньнян.
Сунь Юэцзюань долго смотрела вслед уходящему Сунь Байи, потом шумно втянула носом воздух, спустилась с лестницы, и Чжэньнян последовала за ней.
— Дядюшка Шуй, у вас есть ножницы? — спросила Сунь Юэцзюань, бросив на Чжэньнян быстрый взгляд.
— Ты что задумала? — от одного только взгляда Сунь Юэцзюань Чжэньнян вздрогнула и мигом насторожилась. Неужели та из-за беды, случившейся с её отцом и старшим братом, решила пойти на неё с ножом, чтобы, как говорится, вынуть окровавленный клинок, а всадить чистый?
Подумала так и тут же сама себе не поверила. Нет, вряд ли.
— Юэцзюань, да зачем тебе ножницы? — испуганно вмешался и дядюшка Шуй. — То, что случилось с твоим отцом и братом, к Чжэньнян ведь никакого отношения не имеет.
— Я знаю, что Чжэньнян тут ни при чём, — с покрасневшими глазами ответила Сунь Юэцзюань. — Но теперь, когда моя семья и семья Ли дошли до такого, нашей с Чжэньнян дружбе конец. Я хочу с ней разрезать полы халата и порвать узы дружбы2.
«Разрезать полы халата, значит…» — Чжэньнян едва не рассмеялась. Похоже, Юэцзюань начиталась всяких историй про братство и клятвы из народных повестей хуобэнь3.
Ну что ж, раз так — значит, так.
Дядюшка Шуй всё же подал ей маленькие ножницы.
Сунь Юэцзюань приподняла подол одежды, отрезала уголок ткани и протянула его Чжэньнян:
— Теперь отрежь и мне свой.
— Хорошая ведь вещь, — невозмутимо сказала Чжэньнян. — Если отрезать угол, платье будет испорчено. Жалко же. Мама меня потом заругает.
— Ты!.. — Юэцзюань так и вспыхнула от злости.
— Ладно-ладно, режу, режу, — тут же покладисто ответила Чжэньнян.
Взяв ножницы, она тоже отрезала уголок от своей одежды, а потом обменялась им с Сунь Юэцзюань.
И всё же про себя никак не могла понять: что это ещё за способ «порвать дружбу»?
— Дядюшка Шуй, а иголка с ниткой у вас найдётся? — спросила она.
— Найдётся, найдётся, сейчас принесу, — поспешно ответил тот.
Старик жил один, так что сам то и дело что-нибудь штопал и латал, без иглы ему было не обойтись.
Вскоре он вернулся с иголкой и нитками.
Чжэньнян тут же взяла их и стала аккуратно пришивать отрезанный у Сунь Юэцзюань лоскуток к тому месту на своей одежде, где не хватало угла.
— Это ты что делаешь? — сердито спросила Сунь Юэцзюань.
— Как это что? — с самым естественным видом ответила Чжэньнян. — Тут как раз уголка не хватает. Вот я и зашила. Очень даже кстати.
— Кто тебе велел пришивать?! — совсем потеряла дар речи Юэцзюань. — Эти лоскуты надо сжечь! Вот тогда это и будет «разрезать полы халата и порвать дружбу»!
— А-а, вот как, значит, — с видом внезапного прозрения протянула Чжэньнян.
Потом чуть нахмурилась, посмотрела на уже пришитый лоскуток и сказала:
— Нет, всё-таки без уголка одежда смотрится слишком некрасиво. Пусть уж будет так.
После этого она махнула Сунь Юэцзюань рукой:
— Я домой. Дел по дому полно. Ты же знаешь мою матушку, стоит хоть немного полениться, сразу начинает браниться.
С этими словами Чжэньнян ушла.
Сунь Юэцзюань ещё какое-то время смотрела ей вслед, потом сердито топнула ногой, перевела взгляд на лоскуток у себя в руке, а после взяла со стола нитки с иголкой и тоже пришила этот уголок обратно к своей одежде.
— Дядюшка Шуй, я пошла. Теперь мне, наверное, уже редко удастся к вам заглядывать.
Сказав это, она быстро ушла.
Глядя, как две девушки расходятся в противоположные стороны — одна на юг, другая на север, — дядюшка Шуй лишь тяжело вздохнул. Какими хорошими подружками они были, а теперь на жизненной дороге разошлись каждая своим путём.
Чжэньнян шла и на ходу поглядывала на пришитый лоскуток.
Вообще-то их дружба с Сунь Юэцзюань не была такой уж глубокой. Но прежняя Чжэньнян — та, что жила в этом теле до неё, — с Юэцзюань играла вместе ещё с младенчества. Вот это и была настоящая дружба девушек, почти сестринская, дружба «платков и шпилек»4.
Наверное, этот лоскуток она и оставила не для себя, а для той, прежней Чжэньнян.
- Цзяцзин (嘉靖 / Jiājìng) — девиз правления императора династии Мин; «сорок третий год Цзяцзина» соответствует 1564 году.
↩︎ - Разрезать полы халата и порвать узы дружбы (割袍断义 / gē páo duàn yì) — китайское идиоматическое выражение: демонстративно и окончательно разорвать отношения, чаще дружеские или побратимские.
↩︎ - Народные повести хуобэнь (演义活本儿 / yǎnyì huóběnr) – старые повествовательные книги и сценические пересказы историй о героях, клятвах, верности и братстве; обычно с ярким, слегка театральным пафосом.
↩︎ - Дружба «платков и шпилек» (手帕交 / shǒupàjiāo) – старинное обозначение очень близкой дружбы между девушками, почти как между сёстрами.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
