Для императора Юнлэ эти преданные, сообразительные и способные молодые евнухи были ближе, привычнее и надёжнее, чем императорская гвардия, на которой всё ещё лежало слишком много отпечатков эпохи Хунъу и которая не могла свободно входить в Запретный дворец и покидать его.
Мэн Цзянцин уже почувствовал тонкую атмосферу смены власти.
Ему следовало бы беспокоиться о приобретениях и потерях, испытывать тревогу и неуверенность.
Однако после того как он вышел из окутанной туманом кленовой рощи, в глубине его сердца медленно и необратимо начало отслаиваться одно за другим нечто прежнее, а нечто новое тайно и решительно начало расти.
Мэн Цзянцин слегка склонил голову:
— Этот недостойный чиновник принимает приказ.
Император Юнлэ посмотрел на него:
— Как ты будешь их обучать?
Мэн Цзянцин ответил:
— Самое важное, естественно, научить их читать и писать.
Император Юнлэ прекрасно понимал важность этого вопроса — он уже давно принял такое решение в глубине души.
Но его несколько удивило, что Мэн Цзянцин совершенно естественно заговорил о вещи, нарушавшей указ императора Хунъу.
Если бы император захотел наказать Мэн Цзянцина, это был бы прекрасный повод.
Однако если он накажет его именно за это, кто ещё осмелится поднять важный для него вопрос?
Император Юнлэ долго изучал его, а затем вдруг слегка улыбнулся:
— Хорошо. Я даю тебе три года. Надеюсь, ты меня не разочаруешь.
Мэн Цзянцин смог обучить Армию Кишечника рыбы за один год. Теперь трёх лет должно было оказаться более чем достаточно.
Мэн Цзянцин поклонился и ответил:
— Этот недостойный чиновник приложит все силы, чтобы наставить их.
Но знал ли император Юнлэ, что для людей, идущих по лезвию ножа, через три года в живых едва ли останется один из десяти, а через десять лет — один из ста?
Император Юнлэ посмотрел на него так, словно видел скрытое сомнение в его сердце, и понимающе улыбнулся:
— Этих двоих лично выбрал я. Ты можешь отобрать во дворце ещё двадцать евнухов младше пятнадцати лет. Через три года все они будут твоими подчинёнными.
Как Мэн Цзянцин и ожидал, его глаза на мгновение просветлели.
Однако лица двух молодых евнухов слегка побледнели.
Даже в глубине дворца давно ходили слухи о жестоких методах обучения императорской гвардии.
Но этот путь они выбрали сами.
Назначение Мэн Цзянцина обучать евнухов крайне не понравилось Нин Хэну, недавно повышенному до министра Дворца судебного разбирательства и часто имевшему с ним дело.
Под предлогом необходимости ознакомиться с архивами он устроил «случайную» встречу с Мэн Цзянцином, который как раз наблюдал за подчинёнными, разбиравшими старые документы на складе.
Нин Хэн осмотрел молодых евнухов, находившихся под командованием Мэн Цзянцина.
Евнухи прекрасно знали о презрении и пренебрежении, которое чиновники шести министерств испытывали к таким людям, как они.
Работая под пристальным взглядом Мэн Цзянцина, они не осмеливались даже громко дышать: опустив головы, делали короткие быстрые шаги и бесшумно перемещались между высокими книжными стеллажами.
Нин Хэн перелистывал лежавший у него в руках старый документ и тихо сказал:
— Ты используешь таких людей?
Мэн Цзянцин сидел неподалёку, словно наблюдая за тем, как Нин Хэн изучает документы, и так же тихо ответил:
— Никто не является святым. Пока они соблюдают правила и умеют выполнять дела, этого достаточно.
Евнухи славились эгоизмом, невежеством, жадностью и жестокостью, но даже Бессмертные горы моря не состояли из чистых, безупречных и свободных от желаний святых.
Всё зависело от того, как использовать этих людей.
Нин Хэн, естественно, понимал этот принцип и тихо хмыкнул:
— Всегда ли они будут соблюдать правила? Ты растишь тигра, который однажды станет угрозой!
Мэн Цзянцин оставался безразличен:
— Раз его величество уже принял решение и этого свирепого тигра всё равно придётся растить, лучше это сделаю я, а не кто-нибудь другой.
Когда император Юнлэ издал указ о своём «желании вместе со всеми управлять Поднебесной», тонко намекая на готовность вернуть гражданским чиновникам власть премьер-министра, отнятую императором Хунъу, он, должно быть, уже разработал стратегию использования внутреннего двора для сдерживания внешнего.
Подобно тому как прежде поступал Шэнь Гуанли, император Юнлэ наверняка и впредь собирался использовать Мэн Цзянцина и Гао Пина как соперников, чтобы они сдерживали друг друга.
Раз общий ход событий уже установился и повернуть его вспять было невозможно, Мэн Цзянцин решил возглавить это течение.
Нин Хэн холодно улыбнулся:
— Сейчас эти евнухи относятся к тебе с величайшим почтением. Интересно только, сколько продлится это ненадёжное почтение?
Человеческие сердца легко меняются, поэтому Нин Хэн никогда не доверял им, предпочитая холодные и неподвижные законы и правила.
Мэн Цзянцин ответил с улыбкой:
— Когда действительно придёт время, и задние волны Янцзы вытолкнут вперёд передние, я естественно пойму, когда следует приспособиться к обстоятельствам. Кроме того, каждое поколение рождает своих талантливых людей. После меня вполне могут появиться те, кто сумеет их сдерживать.
Даже он сам не мог сказать наверняка, искренни ли были произнесённые им слова или являлись притворством.
Но ему казалось, что теперь он способен понять чувства Шэнь Гуанли, когда тот отпустил его и ушёл.
Нин Хэн долго молчал, а затем с полуулыбкой сказал:
— Теперь я действительно жалею, что когда-то втянул тебя в наши дела. За последние два года с тобой стало гораздо труднее иметь дело. Интересно, не испытывает ли его величество ещё большего беспокойства, глядя на тебя? Наверное, ему хочется найти повод утащить тебя и как следует избить.
Он с хлопком захлопнул документ, поднялся, бросил:
— Береги себя.
Затем изящно удалился.
Мэн Цзянцин стоял в тускло освещённом складском помещении, заложив руки за спину, и с улыбкой смотрел ему вслед.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
