В списке контактов в телефоне было много номеров, но Линь Ваньсин, глядя на это имя, даже не колебалась и сразу набрала номер.
Её сердце ещё не успело забиться быстрее, как звонок сбросили.
Линия кардиограммы упала на самое дно.
Но в следующее мгновение телефон завибрировал — раздался сигнал вызова WeChat.
Линь Ваньсин поспешно опустила взгляд.
[Винфред приглашает тебя к видеозвонку…]
Ворвался весенний ветер, растрепав пряди у висков.
По обеим сторонам гостевого проспекта на съезде с шоссе бесконечной чередой тянулись сакуры.
Тяжёлые лепестки густо усыпали ветви.
Линь Ваньсин нажала кнопку ответа.
Сначала появилось размытое превью, и лишь затем изображение полностью прояснилось.
Взгляд юноши был ясным, а глаза светились восторгом.
Он прислонился спиной к деревянному шкафчику в раздевалке; свет там был прозрачным, точно вода.
Они не виделись много дней, и он действительно похудел: черты лица стали благороднее, а взгляд — глубже.
Столько времени прошло, к тому же именно она сбежала первой, а теперь звонила по совсем другому делу — всё это казалось крайне неискренним.
Но снова увидеть Ван Фа было так естественно.
В одно мгновение нахлынули чувства, Линь Ваньсин хотела сказать так много.
Но стоило ей открыть рот, как она увидела, что Ван Фа поднёс палец к губам.
Он жестом велел ей молчать.
Затем камера переключилась.
В кадре под потолочным светильником раздевалки стоял Фу Синьшу; он слегка прикрыл глаза, и вид у него был крайне тяжёлый.
Стадион Хэнда в Юнчуане, раздевалка гостей.
Здесь царила мёртвая тишина, какой Фу Синьшу ещё никогда не знал.
Он думал, что отчаяние — это когда находят удалённые записи, или когда тебя избивают и ломают ногу, или когда команду распускают. Но всё это отчаяние, вместе взятое, не шло ни в какое сравнение с нынешним моментом.
Его товарищи по команде, словно окаменев, сидели на скамьях для переобувания.
Они не могли поверить в то, что только что сказала Линь Лу; в их взглядах читались сомнение и настороженность — они ждали его объяснений.
Это был не лучший момент в его планах, но всё всегда скатывается именно в ту сторону, которой боишься больше всего.
Фу Синьшу понимал, что ему не уйти от этого.
Открыв глаза, он начал медленно говорить.
Начиная с того самого бара, он рассказал всю историю целиком: как совершил ошибку из-за жадности, как отступил из-за трусости и как постоянно убегал из-за страха.
— Больше всего я жалею о двух вещах. Во-первых, мне не следовало делать ставки ради денег. Во-вторых, в тот день после матча с «Юйчжоу Иньсян», когда учительница ещё была там и спросила о том, что случилось в прошлом, я должен был сказать правду. Но из-за своего малодушия я предпочёл солгать и снова обманул вас.
— Раньше я всегда твердил себе, что это была лишь маленькая ошибка, что всё давно в прошлом, и если я буду хорошо играть в футбол, то смогу всё искупить. Но каждый раз, когда я так себя успокаивал, я понимал лучше кого бы то ни было: пока я живу во лжи, это никогда не останется в прошлом.
— После финала я явлюсь с повинной в Футбольную ассоциацию и оргкомитет Молодёжной суперлиги и признаюсь, что участвовал в ставках. Но до тех пор я могу лишь просить вас забыть то, что вы сейчас услышали. Мне очень, очень жаль перед вами, поэтому позвольте мне одному нести всю ответственность.
Фу Синьшу низко поклонился всем присутствующим, а затем выпрямился.
В раздевалке стояла гробовая тишина: игроки ещё не успели осознать услышанное. Был ли тот Фу Синьшу из рассказа действительно тем капитаном, которого они знали и которому доверяли?
Он делал ставки, чтобы заработать, ему сломали ногу, и он лишился возможности играть, но он лгал им, будто в лавке его несправедливо обвинили в краже телефона. Как он сам и сказал: когда после той драки Линь Ваньсин спросила о прошлом, это был почти идеальный шанс во всём признаться.
Но он этого не сделал.
Казалось, холодный зимний дождь Юйчжоу мгновенно ворвался в эту раздевалку. Смятение и непонимание терзали их; обрывки того разговора в отделении ортопедии снова зазвучали в ушах.
Оказалось, в той истории Вэнь Чэнъе не просто указал дорогу, но и безучастно смотрел, как избивают товарища по команде, и даже не попытался это предотвратить.
А что же сам Фу Синьшу?
Раньше они считали Фу Синьшу хорошим и трудолюбивым человеком, справедливым и добрым, поэтому и подчинялись ему.
Но теперь фундамент их доверия полностью рухнул.
Они сочувствовали беде Фу Синьшу, а в ответ получали лишь постоянную ложь.
Цинь Ао чувствовал себя полным идиотом.
— Оказывается, ни ты, ни Вэнь Чэнъе — не хорошие люди, — сказал Чжи Хуэй.
Спустя какое-то время Цинь Ао недоверчиво спросил:
— Ты один понесёшь всю ответственность?
— Это моя личная проблема, она не имеет отношения к команде, — ответил Фу Синьшу.
— Что ты имеешь в виду — не имеет отношения к нам?
— Успокойся и выслушай меня. Перед началом турнира мы подписывали обязательство. Там чётко сказано: если игрок участвовал в ставках, его дисквалифицируют. Я изучил все уведомления о взысканиях на сайте Футбольной ассоциации: если это личный поступок игрока, о котором команда не знала, наказывают только его. Но если выяснится, что команда знала и не доложила, или покрывала и скрывала это, то наказание ужесточается и накладывается на всю команду. Поэтому, как бы то ни было, ваше незнание — лучший выбор для всех вас.
— Понятно, значит, нам теперь прикинуться глухими и немыми? — крайне холодно бросил Чэнь Цзянхэ.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
