Линь Юнь трогательно улыбалась мне с фотографии. В её чистом взгляде я прочёл многое из того, чего в ней не было при жизни: чувство обретённого пристанища, покой, исходящий из самой глубины сердца. Это напомнило мне о маленьком одиноком парусе, стоящем на якоре в далёкой, забытой, тихой гавани.
Я осторожно положил фотографию обратно в ящик стола и вышел на балкон, не желая, чтобы возлюбленная Дин И увидела слёзы в моих глазах.
Впоследствии Дин И никогда не заговаривал со мной о той фотографии и даже не упоминал о Линь Юнь. Я тоже не спрашивал. Это была тайна, сокрытая в глубине его души, а вскоре и у меня появилась своя собственная тайна.
Это была глубокая осень. Я проработал за столом до двух часов ночи, а когда поднял голову, взгляд мой упал на вазу из аметистового стекла. Эту вазу Дин И подарил мне на свадьбу; она была очень красива, но два букета, стоявшие в ней — Бог знает как давно — уже окончательно завяли. Выбросив сухие стебли в корзину для бумаг, я с горькой усмешкой подумал о том, что бремя жизни становится всё тяжелее, и неизвестно, когда у нас снова найдётся время и душевные силы, чтобы просто поставить в вазу свежие цветы.
Затем я откинулся на спинку стула и закрыл глаза, просто сидя так и ни о чём не думая. Каждую ночь я проводил в таком оцепенении некоторое время; это было самое тихое время суток, когда казалось, будто во всём мире не спит один лишь я.
Я почувствовал тонкий аромат.
Это был запах, лишённый всякой сладости, с какой-то приятной, освежающей горчинкой. Он вызывал ассоциации с грядками зелени под лучами солнца сразу после ливня, с последним мазком бледного облака в бескрайнем чистом небе, с мимолётным звоном колокольчика в глубоком пустом ущелье… Только на деле этот аромат был ещё более призрачным: стоило мне сосредоточиться на нём, как он исчезал, но стоило отвлечься — и он возникал вновь.
— Тебе нравится этот парфюм?
— А… о, разве в армии не запрещено пользоваться духами?
— Иногда можно.
— Это ты? — тихо спросил я, не открывая глаз.
Ответа не последовало.
— Я знаю, это ты, — повторил я, всё ещё не открывая глаз.
Снова тишина. Царило абсолютное безмолвие.
Я резко открыл глаза. Прямо в аметистовой вазе на письменном столе появилась синяя роза, но в то же мгновение, как я её увидел, она исчезла. Осталась лишь пустая ваза, тихая и неподвижная. Однако каждая деталь этой розы отпечаталась в моей памяти: она была полна жизни и излучала некую морозную чистоту.
Я закрыл глаза и снова открыл их — роза не появилась, но я знал, что она там, стоит в аметистовой вазе.
— Кому ты звонишь? — спросила жена, приподнимаясь на кровати с заспанными глазами.
— Никому, спи, — негромко ответил я. Я встал и, действуя с предельной осторожностью, взял вазу, так же бережно наполнил её наполовину чистой водой, аккуратно поставил обратно на стол и просидел перед ней до самого рассвета.
Жена заметила в вазе воду и, возвращаясь с работы, принесла букет свежих цветов. Когда она уже собиралась поставить их в вазу, я остановил её.
— Не надо, там уже есть цветы.
Жена удивлённо посмотрела на меня.
— Это синяя роза.
— О, это же самый дорогой сорт, — улыбнулась жена, явно решив, что я шучу, и снова потянулась к вазе. Я выхватил её, осторожно вернул на стол, а затем вырвал цветы из рук жены и швырнул их в корзину: — Я же сказал, что там уже стоят цветы! Да что с тобой такое?!
Жена некоторое время оторопело смотрела на меня, а затем произнесла:
— Я знаю, у тебя в глубине души есть свой мир, и у меня тоже, всё-таки мы столько лет вместе… Ты можешь хранить его, но не должен приносить его в нашу жизнь!
— В вазе и правда стоит цветок, синяя роза, — пробормотал я гораздо тише.
Жена, закрыв лицо руками, в слезах убежала.
Так эта невидимая роза в вазе пролегла трещиной между мной и Дай Линь.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.