— Послушай, шум сосен! — восторженно воскликнула Линь Юнь. Но мне было не до этого, я лишь плотнее кутался в пальто. В пелене летящего снега очертания далёких горных вершин едва проглядывались.
Самолёт летел из Москвы четыре часа и приземлился в аэропорту Новосибирска. Чувство отчуждённости в моей душе стало ещё глубже, чем неделю назад в московском аэропорту. Лишь мысль о том, что отсюда до Китая ближе, приносила хоть какое-то утешение.
Получив то сообщение, мы инстинктивно почувствовали, что за этим посланием скрывается нечто важное, но я и в мыслях не допускал, что мне действительно представится шанс отправиться в Сибирь. Неделю спустя Линь Юнь сообщила, что я присоединюсь к ней в составе группы технических консультантов, направляющейся в Россию. Она рассказала, что переговоры между Китаем и Россией о сборке истребителей Су-30 на территории Китая в основном завершены. Эта консультативная группа сопровождала военную делегацию низкого уровня для уточнения некоторых деталей. В этой группе я был единственным специалистом по молниям. Чувствуя, что это вряд ли случайность, я спросил Линь Юнь, как ей удалось организовать такую возможность. Она таинственно ответила:
— Я воспользовалась одной привилегией. Я не применяла её даже тогда, когда мы искали мейнфрейм, но в этот раз другого выхода просто не было.
Я не знал, о какой привилегии она говорит, и не стал расспрашивать дальше.
Прибыв в Москву, я обнаружил, что в делах делегации мне совершенно нечем заняться, как и Линь Юнь. Мы вместе с делегацией посетили КБ Сувохова, а также объехали несколько сборочных заводов военно-промышленного комплекса.
Одним московским вечером Линь Юнь отпросилась у главы делегации и ушла, вернувшись в гостиницу лишь поздно ночью. Я зашёл к ней в номер и увидел, что она сидит неподвижно, уставившись в одну точку; её глаза покраснели, а на лице виднелись следы слёз. Это меня поразило — в моём представлении она была не из тех, кто плачет. Она ничего не сказала, а я не решился спрашивать. В последующие три дня в Москве её настроение оставалось подавленным. Из этого случая я понял, что жизнь Линь Юнь гораздо сложнее, чем я себе представлял.
Когда делегация садилась на самолёт домой, мы вдвоём поднялись на борт лайнера, летевшего в том же направлении, но до гораздо более близкой цели. Хотя на самом деле лететь из Москвы в Сибирь ненамного ближе, чем из Пекина.
В аэропорту мы нашли машину, чтобы доехать до Новосибирска. Водитель сказал, что нам предстоит проехать шестьдесят километров. По обе стороны занесённого снегом шоссе расстилалась бескрайняя снежная мгла и чернели леса. Линь Юнь говорила на не совсем беглом русском, и они с водителем, казалось, нашли общую тему. Водитель оглянулся на меня, дрожащего от холода. Видимо, посочувствовав тому, что я не могу участвовать в их беседе, он внезапно перешёл на очень беглый английский и продолжил, обращаясь к Линь Юнь:
— …Академгородок возник в конце пятидесятых годов как романтическая идея. Эта мысль была полна той простоты и наивности, того идеализма созидания нового мира, которые были характерны для того времени. На самом деле он не так успешен, как вы могли слышать: удалённость от мегаполисов и транспортные трудности ограничили его научно-технологическое влияние. Он тщетно пытался соперничать с большими городами, и в конце концов пришлось беспомощно наблюдать, как научные кадры уезжают в более крупные и перспективные центры…
— Вы не очень-то похожи на таксиста, — заметил я.
Линь Юнь представила его:
— Этот господин — научный сотрудник Сибирского отделения Российской академии наук, он… Вы сказали, какова ваша специальность?
— Я занимаюсь комплексным планированием ресурсов в неосвоенных районах Дальневосточного экономического региона. Эта дисциплина никому не нужна в наш век погони за сиюминутной выгодой.
— Вы остались без работы?
— Пока нет. Сегодня воскресенье, и за эти два дня я заработаю больше, чем составляет моё жалованье за неделю.
Машина въехала в Академгородок. Сквозь снежную пелену проносились здания пятидесятых-шестидесятых годов. Один раз я точно видел статую Ленина. Этот город пробуждал чувство ностальгии. Древние города с тысячелетней историей не вызывают подобных эмоций — они слишком стары, настолько стары, что не имеют к тебе никакого отношения, их древность притупляет чувства. Но такой молодой город заставляет вспомнить о недавно ушедшей эпохе, в которую прошли твоё детство и юность. Это была твоя собственная античность, твоя личная эра до нашей эры.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.