Внезапно в прихожей раздалась мелодичная трель домофона: снизу, от парадного входа, кто-то настойчиво звонил в квартиру.
Лун-гэ бесшумным шагом приблизился к панели видеофона: на черно-белом мониторе маячила угрюмая физиономия Ли Хаочжана. Бывший спецназовец не стал прикасаться к кнопкам, позволив вызову звенеть раз за разом, пока сигнал не затих сам собой. Ли Хаочжан повторять попытку не стал. Однако уже через секунду лежащий на столе мобильник профессора завибрировал — на дисплее высветилось то же имя.
— И после этого вы будете петь, что не при делах? — Лун-гэ с презрительной усмешкой покачал трубкой перед носом пленника. — Этот выродок не просто терроризировал приютских детей, он больше месяца неотступно висел на хвосте у Ба Юнье! Чего вы так жадно от нее добивались? Хотели выведать координаты с фотоснимков? Или вынюхивали инсайдерские сведения спасотряда «Бэйдоу» через Дяо Чжо, а?!
Хэ Чжэнжэнь попытался уйти от прямого удара:
— Ко мне заехал бывший работник, что в этом криминального? Он уволился два месяца назад, чем он промышляет сейчас — мне неведомо!
Лун-гэ молча наступил подошвой на спинку стула, перехватил указательный палец профессора и с силой вывернул его назад. Этот боевой прием не ломал кость при правильном расчете давления, но причинял чудовищную, раздирающую боль. Хэ Чжэнжэнь истошно взвыл, забившись в конвульсиях всем телом.
Глаза Лун-гэ налились кровавой сеткой, превратившись в два пылающих жерла — от его привычного добродушия и следа не осталось. Вместо искаженной мукой физиономии предателя перед его мысленным взором возникло искаженное предсмертным криком лицо Чуньни в падающем автобусе, а следом — ее изувеченная, бледная голова на холодном цинковом столе морга. Вся ненависть, всё горе, глухо копившиеся в сердце больше десяти лет, в этот миг сдетонировали с сокрушительной мощью.
Отправляясь сюда, Лун-гэ заранее решил: он выбьет признание, перережет глотку ублюдку и сам шагнет в полицейский участок с повинной. Если быть честным до конца, он приговорил себя к этому финалу еще в тот день, когда решил вывести Ба Юнье и Дяо Чжо на след истинных виновников гибели экспедиции.
На смотровой площадке перевала Сэцзила многочисленные туристы с восторгом вытягивали шеи, силясь разглядеть сквозь дымку очертания величественного пика Намджагбарва, или толпились у километрового столба, весело позируя перед объективами. Овеянная легендами снежная вершина Намджагбарва, словно стыдливая тибетская красавица, куталась в плотную фату облаков, лишь на мгновения приоткрывая острые ледовые зубцы.
Однако Ба Юнье, которая в каждый рейс страстно мечтала застать пик открытым, сейчас была совершенно слепа к красотам природы. После оборвавшегося разговора она, бледная как полотно, в полнейшей прострации уставилась на Дяо Чжо:
— Лун-гэ раскопал, что за Сун Фанем, Чжан Чэньгуаном и даже за Хэма стоит тот самый Хэ Чжэнжэнь, о котором ты говорил! Он не объяснил, как вышел на него и где находится сам, но я готова руку дать на отсечение: он в Пекине и прямо сейчас пошел убивать Хэ Чжэнжэня!
Эта весть не застала Дяо Чжо врасплох: в глубине души он давно выстроил эту цепочку, ему лишь недоставало прямых улик. В отличие от Лун-гэ, ослепленного потерей обожаемой супруги, Дяо Чжо, лишившийся отца еще в юности, сохранял поразительное хладнокровие. Слово «кровная месть» никогда не было смыслом его существования. Даже зная, у кого конкретно руки в крови, он твердо намеревался заставить организаторов ответить по закону.
— Его необходимо остановить.
Ба Юнье вздрогнула:
— Что?
— Нужно помешать ему выбивать признания криминальными методами, — терпеливо пояснил Дяо Чжо. — Даже если у Хэ Чжэнжэня рыльце в пуху и он посвящен во все детали заговора, он ни за что добровольно не раскроет карты. Секрет, который он оберегал столько лет, слишком опасен — признание равносильно смертному приговору. Окажись я на его месте, я бы тоже молчал как рыба. Если Лун-гэ понял, что Сун Фань, Чжан Чэньгуан и Хэма подчиняются профессору, значит, перед нами разветвленный синдикат «крючков». А раз действует целая сеть, ты не можешь гарантировать, что Хэ Чжэнжэнь — верхушка пирамиды. Кто стоит за его спиной — тайна. Переть напролом — значит спугнуть змею в зарослях.
Ба Юнье вновь судорожно набрала номер Лун-гэ, но динамик равнодушно отчеканил, что телефон абонента выключен.
— Твою мать! — в бессильном бешенстве она замахнулась, желая разнести мобильник о камни, но мысль о ежемесячном платеже по автокредиту вовремя остудила горячую голову.
— Ба-е! Выдвигаемся или как?! — донеслись с обочины крики водителей других внедорожников каравана.
— Обождите пару минут! — крикнула в ответ Ба Юнье. — Дайте людям налюбоваться панорамой!
Шоферы, понятия не имевшие о трагедии, тут же принялись добродушно подначивать:
— Батя Ба, небось охота лишнюю минутку поворковать со своим ненаглядным наедине! Ха-ха-ха!
Ба Юнье лишь беспомощно скрипнула зубами. Она никогда не причисляла себя к тонко чувствующим поэтическим натурам, но при виде их беспечного веселья ей невольно вспомнилась строчка из танской поэзии1, которую когда-то заставляли зубрить в школе: что-то про певичек в кабаках, не ведающих скорби о павшей державе и беспечно распевающих праздные песни. Имени древнего автора она припомнить не могла, но в этот миг с поразительной ясностью ощутила величие классиков: строки, сложенные тысячелетие назад, с пугающей точностью отражали боль сегодняшнего дня. Если Лун-гэ сейчас сорвется в пропасть и совершит непоправимое — устоит ли вообще автоклуб «Сюнъин»?..
Дяо Чжо продолжал рассуждать с убийственным спокойствием:
— Из-за хромоты Хэ Чжэнжэнь практически безвылазно сидит дома. Если он и выбирается в город, то никогда не пользуется общественным транспортом. По словам Лун-гэ, Хэма приставлен к нему личным водителем. Чтобы перехватить старика на улице и прижать к стенке, нужно нейтрализовать шофера. Неужели Хэма позволил бы средь бела дня скрутить своего босса? Хэ Чжэнжэнь не немой, и если бы Лун-гэ подкараулил его в людном месте, профессор поднял бы шум. Каким образом Лун-гэ мог взять его под контроль?
— Вырубил точным ударом и уволок в глухой закоулок, — Ба Юнье прекрасно знала боевую выучку своего наставника.
— Это слишком радужный сценарий, — нахмурился Дяо Чжо. — Мы говорим о столице государства: вырубать человека средь бела дня на глазах у прохожих — безумный риск. Куда безопаснее проникнуть к нему в квартиру. Но если Хэма специально внедрен шпионить за тобой или Лун-гэ, он знает лицо твоего шефа наизусть и ни за что не пустил бы его на порог. Подобраться к объекту было почти нереально. Тем не менее, во время звонка Лун-гэ излучал железную уверенность и заявил, что дело наполовину сделано. Значит, он сумел подобраться вплотную. Или же…
Мысль Дяо Чжо совершила резкий вираж. Он мгновенно набрал знакомый номер оперативного дежурного в главном штабе спасательного отряда «Бэйдоу». Спустя минуту короткого диалога он убрал трубку и повернулся к спутнице:
— В штабе отряда «Бэйдоу» каждое последнее воскресенье месяца проходит расширенное рабочее совещание. Хэ Чжэнжэнь покинул штаб-квартиру ровно час назад, а прямо перед началом заседания официально подал рапорт об отставке. Сейчас он как раз должен был добраться до дома. Его хозяйство ведет приходящая домработница, у которой по воскресеньям законный выходной, так что в квартире никого не было. Для скрытного проникновения лучшего момента нельзя и придумать.
Ба Юнье потрясенно округлила глаза:
— Ты клонишь к тому, что Лун-гэ проник прямо в дом к Хэ Чжэнжэню?! — она нервно ткнула пальцем в список неотвеченных вызовов на экране. — И телефон наглухо вырубил! Чтобы я даже дозвониться не посмела!
- Танская поэзия — Ба Юнье вспоминает знаменитые строки выдающегося поэта Ду Му (杜牧, 803–852) из стихотворения «Причалив у реки Циньхуай» (泊秦淮): «Певичкам неведома скорбь о павшем государстве, на том берегу реки они всё еще поют песнь “Цветы на заднем дворе”».
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
