Ци Гуй подумал, что ученик, о котором тот говорил, — это и есть вчерашний победитель испытания по каллиграфии и живописи, и невольно поднял глаза на Цзи Чэня.
Встретившись с этим глубоким и непостижимым взглядом, Цзи Чэнь внезапно почувствовал, как сердце сжалось; он выпрямил спину, не смея расслабиться.
Он до смерти боялся, что этот могущественный старейшина в недоумении спросит: «Разве это не ничтожество? Зачем он вообще притащился?»
Но он услышал, как Ци Гуй произнес:
— Неплохо.
Цзи Чэнь тут же обрадовался.
Он подумал, что с тех пор как встретил брата Суна, его удача таинственным образом изменилась к лучшему; он больше не слышал, чтобы кто-то называл его ничтожеством, и даже начал к этому отвыкать!
Сун-шисюн и впрямь оказался счастливой звездой, в следующий раз нужно обязательно угостить его хорошим вином.
Ци Гуй подумал, что этот юноша хоть и не так хорош, как найденный им Сун Цяньцзи, но для Сына страсти и такой — удача.
Святой каллиграфии тоже подумал: «Повезло же тебе, старый черт, но раз уж я первым нашел Сун Цяньцзи, не стоит больше мелочиться».
Оба считали, что превзошли другого, и обменялись улыбками.
За последние сто лет они ни разу не встречались так мирно, сидя друг напротив друга и беседуя, словно два обычных старика.
Сегодня был прекрасный день для принятия учеников.
Ради этого дня они были готовы улыбкой смыть все старые обиды1, простить всё зло в мире, включая друг друга.
Ци Гуй снова посмотрел на Святого каллиграфии и почувствовал, что тот не так уж и противен. Он внезапно вздохнул:
— Мы с тобой уже бесполезны. Миру больше не нужны ни Святой каллиграфии, ни Ци Гуй, ни Бессмертный лютни…
Цзи Чэнь ужаснулся: «О чем это вы?! Ведь единственный «бесполезный» на этой террасе Чжайсин-тай — это я, не так ли?!»
Но Святой каллиграфии поддакнул:
— Этому миру нужны новые герои!
Теперь и Ци Гуй казался ему вполне приятным собеседником. Слова, которые он обычно таил в сердце, не имея возможности высказать, наконец вырвались наружу:
— Это мы сделали правила мира такими, какие они есть, но при этом тешим себя надеждой найти кого-то, кто их разрушит. Кажется, что избранным повезло, но им придется взвалить на плечи тяжкую ношу, чтобы через сто лет спасти мир и самих себя. Разве это справедливо по отношению к ним?
— Это их священный долг! — Ци Гуй вспомнил Сун Цяньцзи, который вчера обнажил меч против небес и ступал по гребням волн, и воодушевленно рассмеялся: — Мой преемник точно справится! А как насчет твоего?
Разве мог Святой каллиграфии уступить?
— Мой преемник, разумеется, подобен мне в юности — блестящая и незаурядная личность. Нет, он даже более «страстен», чем я. У некоторых в сердце лишь крупица чувств, но они притворяются, будто их океан; у него же в сердце двенадцать долей страсти, а выказывает он едва ли четыре. На самом деле он глубоко любит этот мир, его любовь столь велика, что переливается через край, поэтому он обязательно всё преодолеет!
У Цзи Чэня волосы на голове зашевелились от ужаса.
«Неужели через сто лет этот мир постигнет великое бедствие? И вы ищете того, кто спасет мир и поможет пережить катастрофу? Не поразит ли молния такого заурядного практика, как я, за то, что он прознал волю небес? Может, мне лучше спуститься? Здесь слишком высоко, да и холодновато».
Однако Святой каллиграфии и Ци Гуй беседовали всё более оживленно, словно старые друзья, которые жалели, что не встретились раньше.
Много лет назад, в молодости, они вместе пили вино, спасали людей, рисковали жизнями и даже вместе ходили на поле брани.
Но они не были друзьями. Большую часть жизни они строили друг другу козни, желая врагу смерти.
Позже, когда их силы возросли, а положение стало высоким, они возглавили свои секты, и каждый их жест стал влиять на судьбы тысяч людей.
С тех пор они не смели даже затеять драку и перестали быть даже врагами.
- Улыбкой смыть старые обиды (一笑泯恩仇, yī xiào mǐn ēn chóu) — образное выражение, означающее полное примирение, при котором одна улыбка заставляет исчезнуть всю прошлую вражду. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
