В ночи, когда Цзи Чэнь не приходил играть в шахматы, Сун Цяньцзи по обыкновению неподвижно сидел и ждал дождя.
Ночь была тихой; половина учеников жарила мясо на опушке Леса ядовитого заслона, другая половина болтала у русла реки.
В огромной резиденции сяньгуаня было пусто, он остался совсем один.
Сун Цяньцзи медленно дышал, и в его дыхании чувствовался особый ритм; оно сливалось воедино с двориком и даже со всей резиденцией сяньгуаня.
Южный ветер зародился среди цветов и листьев. Алые розы оплели шпалеру из зеленого бамбука, недавно посаженная энотера распустилась желтыми цветами, слегка покачиваясь на ветру в лунном свете.
Они тоже ждали.
Ветер кружил падающие листья, по земле рассыпались причудливые тени цветов, и поплыл слой струящегося тонкого аромата, который окутал Сун Цяньцзи и проник в его широкие поникшие рукава.
Он молча взирал на подернутый дымкой лунный свет.
Та же самая луна освещала тысячи гор и десять тысяч рек.
В ста восьми тысячах ли1 отсюда луна откинула легкую вуаль, став ослепительно чистой и прозрачной; Хэ Цинцин могла даже различить на серебряном диске тени разной глубины.
— Старшая шицзе, пойдем, — сказал кто-то.
— Хорошо. — Хэ Цинцин слегка приподняла подол юбки и прошла мимо пруда, поросшего цветущими алыми лотосами, в водах которого отразился её изящный и стройный силуэт.
Её сопровождали семь или восемь женщин-культиваторов в ярких одеждах с высокими прическами. Она шла в самом центре, казалась самой любимой и незаменимой, а остальные окружали её, словно сотня птиц, слетевшихся к фениксу.
Но спутницы по обе стороны от неё переговаривались и смеялись друг с другом через неё, их голоса звучали доверительно, а атмосфера была оживленной.
Она не умела красиво говорить, не могла вставить ни слова, поэтому молча шла, опустив голову и глядя под ноги.
— Пришли, здесь и поиграем.
Хэ Цинцин огляделась.
Это был рудник духовных камней секты Сяньинь; внешние ученики, добывавшие руду днем, уже давно ушли отдыхать.
Сейчас здесь царили мрак и запустение, не горело ни одного фонаря. Повсюду чернели провалы шахт, похожие на разинутые пасти чудовищ, готовых пожрать любого.
Ветер не мог ворваться внутрь, а лунный свет — пробиться сквозь тьму.
Она ощутила беспричинную тревогу и слегка потянула за рукав стоящую рядом спутницу:
— Бай Э-шимэй, во что мы здесь будем играть?
Девушка в изумрудном платье прикрыла рот рукой и рассмеялась, указывая на спутницу в белом:
— Старшая шицзе, ты снова всё перепутала! Я Ляо Хуа, а она — Бай Э.
Девушки дружно захихикали:
— Я Цинмэй, а она — Цзычжу, старшая шицзе, ты нас узнаёшь?
— А вон те — Цзинь Юнь и Гуй Цзы, на этот раз, старшая шицзе, ты запомнила?
Хэ Цинцин, смутившись, поправилась.
На самом деле у неё была прекрасная память. Любую, даже самую сложную мелодию, услышав лишь раз, она запоминала полностью. Любую глубокую технику, взглянув на неё единожды, она могла выучить назубок.
Если кто-то в прошлом говорил о ней гадости, обижал или оскорблял её, лицо этого человека навечно врезалось ей в память, и даже если бы он в её снах обратился в пепел, она бы его не забыла.
Однако в секте Сяньинь каждый встречный улыбался ей, твердил, что желает ей только добра, и хотел с ней «дружить».
Например, эти девушки перед ней: они были причесаны и одеты одинаково, подражая Мяо Янь-сяньцзы, а их улыбки и приветствия словно были вырезаны по одному лекалу.
Лишь изредка в их глазах проскальзывали взгляды, подобные иглам, спрятанным в вате; они возникали бесшумно и исчезали мгновенно, так быстро, что казались наваждением.
- Сто восемь тысяч ли (十万八千里, shí wàn bā qiān lǐ) — образное выражение, означающее колоссальное расстояние; отсылка к дистанции одного прыжка Сунь Укуна. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
