За узорчатым окном шумел ночной дождь.
Дождевые нити летели по ветру, постукивая по чешуйчатой глазурованной черепице бесчисленных павильонов и дворцов; то затихая, то усиливаясь, они звенели, словно битый нефрит.
Хэ Цинцин лежала на холодном нефритовом ложе. Цзян Юнь-сяньцзы слегка прижимала пальцы к её маймэню1, непрерывно вливая духовную энергию в её тело, чтобы она сохраняла ясность рассудка и не давала сознанию рассеяться.
От этого пять чувств Хэ Цинцин стали ещё острее.
«Так вот как это звучит и ощущается, когда нож медленно скоблит по кости», — подумала она.
Вся боль многократно усилилась.
Перед глазами плыл кровавый туман; она смутно видела, как старый монах менял ножи и иглы, рассыпал лекарственный порошок, но не могла разобрать деталей.
Временами накатывал нестерпимый зуд, словно тысячи муравьёв вгрызались в кожу на её лице, высасывая кровь и пожирая плоть. Если бы она не была связана по рукам и ногам, то непременно сорвала бы с себя лицо.
Временами пронзала жгучая боль, будто острая игла вонзалась в суставы и пыталась пробурить кость насквозь. Если бы Цзян Юнь-сяньцзы не наложила на неё заклятие безмолвия, Хэ Цинцин, верно, кричала бы во всё горло.
Эта ночь казалась ей бесконечно долгой и беспросветно мрачной.
Её толкали в шахту собратья по школе, её отчитывал учитель, её плоть кромсали на тысячи кусков, но она не проронила ни слезинки.
«Даже пытки в восемнадцати кругах ада, верно, не страшнее этого, — думала Хэ Цинцин. — Я — призрак, восставший из преисподней. И этот призрак должен пробраться в мир людей, чтобы отныне жить как человек!»
Бах! Порыв ветра распахнул узорчатое окно, и в покои ворвался холодный воздух вместе с дождевой пылью.
Сквозь мутное кровавое марево в голове Хэ Цинцин вдруг промелькнула мысль, и её твёрдое, как камень, сердце немного смягчилось.
Дождь такой сильный… что сейчас делает Сун-шисюн? Не повалил ли ветер цветочные шпалеры во дворе?
Боль не утихала, и у неё не осталось сил размышлять об этом.
Прошло неведомо сколько времени — казалось, минула целая вечность. Чьи-то прохладные и мягкие ладони сжали её руку, и раздался нежный, исполненный любви женский голос:
— Всё закончилось. Спи, спи.
Хэ Цинцин наконец обрела избавление, и её сознание мгновенно погрузилось во тьму.
Во мраке постепенно забрезжил свет, озаривший троих людей.
У женщины был нежный взгляд и от неё исходил едва уловимый аромат; у мужчины было волевое лицо и широкие плечи.
Маленькая девочка с двумя пучками волос яцзи, прелестная и живая, тянула мать за руку:
— Нян, я хочу ещё рисовых лепёшек.
Женщина взяла её за ладошку:
— Теперь каждый год на твой день рождения мы будем приходить сюда за лепёшками, хорошо?
Мужчина подхватил её на руки:
— Цинцин, посмотри, какой фонарик купил тебе де! Пойдём спустим его на воду.
Внезапно фонарь разлетелся в щепки, и все краски померкли.
В непроглядном логове демонов женщина, от которой осталась лишь верхняя половина тела, отчаянно кричала:
— Цинцин, живи! Живи во что бы то ни стало!
Цзые Вэньшу был весь в крови; за его спиной рушились скалы, и ревели чудовища.
Среди крови и пламени содрогался весь мир.
Подобно божеству, юноша в чёрных одеждах опустил на неё взгляд и бесстрастно протянул руку:
— Иди за мной.
Пламя поглотило его руку.
Огонь разгорелся ослепительно-алым заревом, которое вдруг превратилось в покрытую киноварным лаком калитку во дворик Сун Цяньцзи.
Окутанный серебристым лунным светом, Сун Цяньцзи прижимал к себе цинь «Люйитай» [«Изумрудная рябь»] и, стоя под персиковым деревом, мягко ей улыбался.
- Маймэнь (脉门, màimén) — точка на запястье, через которую мастера прощупывают пульс и направляют духовную энергию. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
