— Пусть тогда возвращается! — Вэй Пин прикусил стебель солодки и, примостившись на столбе у края помоста, с бесшабашным видом закатил глаза. — Пусть вернется, схватит меня за шиворот и осыплет ругательствами, обзовет негодяем и последним мерзавцем. Но где он?
— Ты… — Цзи Чэнь опешил, явно сбитый с толку его поведением.
— Я пошутил, — Вэй Пин тут же сменил тон, спрыгнул со столба и, ухмыляясь, приобнял Цзи Чэня за плечи. — Раз его нет, нам тем более нужно устроить Праздник урожая как следует. Посмотри на тех, кто пришел на репетицию, разве они не счастливы? Кто сказал, что состязания обязаны быть официальными? Если всё будет как на Собрании Дэнвэнь — чинно, отрешенно от мирской суеты и в полной тишине, то какой в этом смысл?
Цзи Чэнь на мгновение задумался:
— Твоя правда. Наш праздник в Цяньцюй не должен быть таким же скучным, как собрания в мире совершенствующихся.
— Посмотри туда, — Вэй Пин указал на людей, беседующих с участниками из Хунфу. — Все они одеты в новые ватные халаты, на всех новые шапки, сшитые по одному фасону. В чем же тогда главное различие между жителями Цяньцюй и Хунфу?
Цзи Чэнь растерялся:
— В говоре?
Вэй Пин качнул головой.
— В цвете кожи? Люди из Хунфу кажутся немного бледнее?
Вэй Пин снова покачал головой.
— Тогда в чем же?
— В спине. Жители Хунфу держатся прямее.
Цзи Чэнь цокнул языком:
— И ты умудрился это заметить?
— Тому, кто слишком долго гнул спину, трудно ее распрямить, — ответил Вэй Пин.
Он начал замечать, что люди в Цяньцюй относятся к счастью и радости с опаской, будто боятся спугнуть нечаянную удачу, не осмеливаясь громко смеяться или шуметь.
— Им нужно хотя бы раз по-настоящему порадоваться. И они этого заслуживают, — голос Вэй Пина внезапно стал тише. — А если кто посмеет всё испортить, я его прикончу!
В тот вечер Сун Цяньцзи отдыхал в кресле, глядя на звезды.
Зимняя ночь была безмятежной, у горизонта небо отливало тусклым багрянцем; звезд было меньше, чем летом, но сияли они ярче.
Вэй Пин провел через задние ворота резиденции Чжао-сяньгуаня тридцать человек. Сун Цяньцзи мельком бросил:
— Пришли вопросы задавать?
Однако Вэй Пин ответил:
— Завтра на улицах Цяньцюй будет многолюдно и шумно, уследить за всем трудно. Это охранный отряд, который я тайно отобрал для Сун-сяньшэна.
Выбирая людей для обучения, Вэй Пин не взял ни простодушного Цзи Сина, ни добродушных Сюй Каньшаня и Цю Дачэна, а остановил свой выбор на стойкой Чжоу Сяоюнь.
Остальные тоже были выходцами из охотничьих отрядов и прошли с Сун Цяньцзи весь путь от секты Хуа Вэй. Услышав, что им доверено лично защищать Сун-шисюна, они старались сохранять серьезность, хотя с трудом сдерживали волнение.
Сун Цяньцзи все понял:
— Чтобы не допустить давки в толпе?
Вэй Пин покачал головой:
— Для управления толпой у меня есть городская стража, набранная и обученная из числа землекопов. А эти люди будут сопровождать бессмертного чиновника, они здесь только ради твоей защиты.
Сун Цяньцзи недоумевал:
— Мне не нужна охрана. Вы потрудились на славу, а теперь возвращайтесь.
«Держать при себе столько народу… В итоге я буду их защищать или они меня?»
Это было абсурдно. Искать телохранителей для Сун Цяньцзи? Какому «великому гению» пришла в голову эта сумасбродная идея?
— А я считаю, что нужна! — торжественно произнес Вэй Пин.
Он подал знак Чжоу Сяоюнь. Та первой выкрикнула лозунг:
— Защитим Сун-шисюна! Защитим округ Цяньцюй!
Тридцать голосов отозвались разом — гулко и мощно.
В итоге Сун Цяньцзи пришлось молча согласиться с затеей Вэй Пина. «Тот, кто ест чужое, лишается голоса»1. В конце концов, он съел столько порций хого с девятью ячейками, что, пока действия другого не переходили границ дозволенного, он был готов немного уступить.
- Тот, кто ест чужое, лишается голоса (吃人嘴短, chī rén zuǐ duǎn) — китайская идиома, означающая, что человек, принявший чью-то милость или угощение, чувствует себя обязанным этому лицу и не может ему отказать или критиковать его. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
