Сун Цяньцзи заснул, пока ждал еду.
Не стоило винить его в весенней истоме; винить следовало лишь слишком ласковый весенний ветерок, слишком густые сумерки и слишком дурманящий аромат цветов.
Шезлонг, подаренный Чжао Цзихэном, был чересчур удобным, а подушки — чересчур мягкими, словно теплое гнездо маленького зверя, устланное пышным сеном.
В прошлой жизни он заменял сон медитацией и дыхательными практиками; даже когда он был изнурен до предела, под рукой у него всегда лежал меч, который он мог обнажить в любое мгновение.
Даже когда позже он поселился в небесном чертоге на вершине горы, где в его покоях были установлены самые сложные и могущественные чжэньфа, он все равно считал сон пустой тратой времени и делом небезопасным.
В его сне веяло ароматом глициний; там была бесплодная гора, на которой не росло ни травинки, и безлюдная пустыня, изнуренная эрозией.
День за днем он усердно возделывал землю, не страшась ни холода, ни зноя. Сменялись весны и осени, и бескрайние пустоши в конце концов превратились в оазис.
Сун Цяньцзи так увлекся земледелием, что не хотел просыпаться. Сквозь сон он услышал какой-то шум, а открыв глаза, увидел Мэн Хэцзэ, который одной рукой развязывал передник, всем своим видом показывая, что готов ввязаться в драку.
Прекрасный сон разбился вдребезги. Сун Цяньцзи машинально нахмурился и сначала позвал Сяо Мэна, но затем, присмотревшись к троим незваным гостям у дверей, не удержался от смеха:
— Входите.
Как оказалось, в этом году в кругах молодых преемников академии Цинъя, вставших на путь самосовершенствования, были в моде всевозможные оттенки зеленого. К счастью, они любили лишь махать веерами, а не носить шляпы.
Троица переступила порог, намереваясь отчитать Сун Цяньцзи за неучтивость к гостям, но они увидели на его лице широкую улыбку.
Это не была обычная для них подобострастная или заискивающая улыбка; не была это и полная враждебности холодная или коварная усмешка.
Он улыбался так, что трое визитеров совершенно растерялись.
Решившись добровольно пойти в авангарде, они приготовились либо к дерзким провокациям, либо к жалкому заискиванию с его стороны.
На любой из этих случаев у них был готов план действий.
Но они никак не ожидали того, что происходит сейчас: Сун Цяньцзи словно увидел нечто донельзя нелепое и, искренне считая это забавным, смеялся без всякого стеснения.
Он даже отослал напряженного ученика по фамилии Мэн:
— Все в порядке.
Трое гостей наконец пришли в себя: этот человек вовсе не считался с ними!
Тот, что был в светло-зеленом халате, уже собирался в гневе разразиться бранью, но обладатель парчового одеяния цвета луковой зелени покачал головой, останавливая его.
Сун Цяньцзи только что спал и не слышал, кто они такие. Решив дать ему еще один шанс, тот снова представился:
— Трое из шести мудрецов Цинъя приветствуют собрата по Пути Сун. Двое моих спутников — это Цзэн Лянцзюнь из рода Цзэн округа Яньшуй и Цао Босюэ из рода Цао округа Фуян. Я же из рода Чжань округа Чунвэнь, внук Саньчжэнь-лаоцзу и сын даоцзюня Железная кисть, скромный и недостойный Чжань Дэнгао.
Мэн Хэцзэ, стоявший у очага, подумал, что у этого типа на редкость длинное дыхание — как жаль, что он не учится скороговоркой перечислять названия блюд.
Сун Цяньцзи по-прежнему сохранял ту же улыбку:
— О, здравствуйте. Вы уже поели?
Троица оторопела.
Только простые смертные спрашивают, поел ты или нет; среди практиков так здороваться не принято.
Неужели это насмешка?! Намек на то, что их уровень совершенствования ничтожен?
Самый младший и нетерпеливый, Цзэн Лянцзюнь в светло-зеленом одеянии, тут же огрызнулся:
— Я давно уже сошел на бигу, тебе-то какое дело?!
Едва он договорил, Мэн Хэцзэ подошел к каменному столу и твердо поставил на него чашу с лапшой:
— Сун-шисюн, осторожно, горячо.
Чаша из голубого фарфора, лапша Янчунь, в которой плавало несколько капель кунжутного масла холодного отжима.
Ярко-красные кубики редьки, изумрудно-зеленый лук и нежные листья свежей зелени.
Оказалось, что хозяин и вправду спрашивал, ели они или нет. Лица троих гостей густо покраснели.
В следующее мгновение в их глазах появилось презрение: неужели он осмелился подать подобное гостям?
Мы привыкли к тому, что еда не может быть слишком изысканной, а мясо — слишком мелко нарезанным1, так разве может эта деревенская грубая пища попасть к нам в рот?
- Еда не может быть слишком изысканной, а мясо — слишком мелко нарезанным (食不厌精，脍不厌细, shí bù yàn jīng, kuài bù yàn xì) — цитата из «Лунь юй», означающая крайнюю разборчивость и притязательность в пище. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
