— Уходим, уходим!
Неизвестно, кто из шестерых первым бросился наутек, но остальные пятеро поспешили следом.
Хэ Цинцин открыла глаза и увидела юношу, который помог ей подняться, но лишь на миг — она тут же опустила голову, словно обжегшись о палящее солнце.
Боясь напугать его, она закрыла лицо рукавом и обернулась в поисках мили.
Когда люди в панике разбегались, Лю Тяньхань отшвырнул ее шляпу с вуалью в сторону, и толпа истоптала ее: мили была сломана и покрыта грязью.
Но девушка в спешке надела ее, подобно утопающему, что хватается за плавучее дерево.
— Постойте, — услышала она голос юноши и невольно замерла, похолодев всем телом.
Но слова предназначались не ей.
Шестеро «зеленых ростков» разом оглянулись. Сейчас они смотрели на Сун Цяньцзи так, словно увидели призрака средь бела дня.
— Ты чего еще хочешь? — Лю Тяньхань выкрикнул, проявляя суровость лишь на словах, но будучи слабым внутри1.
— Я хотел спросить: если вы занимаетесь подобным, знает ли об этом декан? Неужели он не вмешивается?
Голос юноши оставался холодным, в нем больше не было мягкости.
Хэ Цинцин украдкой взглянула на него сквозь грязную вуаль, и почему-то у нее защемило в глазах.
Странно, ведь она так давно не плакала.
— Даже если декану все равно, разве здесь нет Цзые Вэньшу? Неужели и он не вмешивается?
Если соседский мальчишка, играя в мяч, испачкает стену твоего двора, ты не станешь сразу лезть в драку, а скорее спросишь: «Где твои родители? Неужели им нет до этого дела?»
В прошлой жизни Сун Цяньцзи видел в них лишь клоунов, создающих поводы для смеха; теперь же он смотрел на них как на невоспитанных детей.
Однако те шестеро почувствовали себя страшно оскорбленными и, дрожа, указали на него пальцами:
— Как ты смеешь! Как ты смеешь называть имя шисюна-инспектора!
— С твоим положением тебе никогда не встретиться с шисюном-инспектором, даже не думай, что сможешь угрожать нам!
Сун Цяньцзи ответил:
— Ладно, возвращайтесь.
Словно получив великую милость, шестеро юношей в панике бросились прочь и исчезли в конце цветочной тропы.
— Ты научилась? — Сун Цяньцзи обернулся и спросил.
— На… научилась чему? — прошептала Хэ Цинцин голосом тихим, как жужжание комара.
Она не понимала, почему не ушла, и не ожидала, что этот юноша захочет заговорить с ней.
Ей было и неловко, и невыносимо стыдно.
— Если в следующий раз столкнешься с чем-то подобным, сделай так, как я, и задай те же два вопроса.
Сказав это, Сун Цяньцзи отправился домой.
Хэ Цинцин осталась стоять в оцепенении.
Неужели он заступился за нее?
Мэн Хэцзэ не выдержал и подошел к ней.
Хотя это касалось чужой школы и чужих дел, и он совершенно не знал предыстории, юноша не мог пройти мимо несправедливости.
Он спросил:
— Они всегда так издеваются над тобой?
Хэ Цинцин молчала.
— Если они говорят тебе прийти, ты просто приходишь? Неужели ты не можешь дать отпор?
Испугавшись его напора, Хэ Цинцин отступила на два шага, но так и не произнесла ни слова.
Если бы она не пришла сегодня, то ее положение стало бы еще тяжелее.
— Я слышал, что в академии Цинъя строго соблюдают приличия и законы. Почему ты не расскажешь наставникам о том, что они издеваются над соученицей?
Хэ Цинцин покачала головой. Она никогда не «жаловалась» учителям или шисюнам.
Единственное, в чем она преуспела — это в умении терпеть многочисленные несправедливости, которые подбрасывала ей судьба.
С тех пор как ее спасли из логова демонов и отправили в академию Цинъя, она привыкла терпеть. Это был жизненный опыт, в который она свято верила и который помог ей выжить.
Мэн Хэцзэ задал три вопроса, но не дождался ни звука в ответ. Разгневанный ее нежеланием бороться, он взмахнул рукавом и вошел в дом.
Закат медленно опускался за горный хребет.
Звезды зажигались одна за другой.
Сун Цяньцзи, прихватив кувшин, при свете последних лучей уходящего солнца поливал каждый овощ, каждый цветок и каждую травинку.
- Суровость лишь на словах, но будучи слабым внутри (色厉内荏, sè lì nèi rěn) — китайская идиома, описывающая человека, который внешне выглядит грозным, но на самом деле труслив. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
