Все рассмеялись, еще не услышав ни слова. Громче всех смеялся Сяо Чжо.
То, что Шушэн1 пребывал в настроении травить байки, само по себе было великой радостью.
Старый мастер рассказывал шутку так, словно читал книгу, размеренным и спокойным тоном:
— Один сяньгуань, чтобы испытать веру жителей своих земель, переоделся простым смертным и спросил крестьянина: «Если бы у тебя был дворец, готов ли ты был пожертвовать его храму?». Крестьянин, не раздумывая, ответил: «Готов». Сяньгуань снова спросил: «А если бы у тебя было сто тысяч линши, готов ли ты был пожертвовать их храму?». Крестьянин снова ответил: «Готов».
— Сяньгуань с удовлетворением подумал: «Жители этих земель столь истово совершают подношения храму, так стоит ли мне беспокоиться о том, что удача моей школы не будет процветать?». В конце он спросил: «Если бы у тебя была курица, ты бы, разумеется, тоже согласился пожертвовать ее храму?».
— Кто же знал, что крестьянин закричит: «Нет, не согласен!». Сяньгуань в шоке спросил его, почему. А крестьянин ответил: «Ты что, дурак? Да потому что курица-то у меня и впрямь есть!».
Хотя это была старая, всем известная шутка, присутствующие из уважения от души расхохотались, будто слышали ее впервые.
Юаньчжан смеялся, но про себя размышлял.
Смысл истории заключался в высмеивании простых смертных, которые не ведали благодарности, выказывали покорность лишь на словах, а на деле не проявляли искренности в подношениях храму.
Какое же отношение это имело к тому странному юноше, попросившему целую гору?
Старый мастер отложил удочку и полез рукой в рукав.
Его обшлага были очень широкими; он долго что-то искал, словно там хранились десятки тысяч свитков, которые нужно было перебрать один за другим.
В итоге он вытащил лишь маленькую шкатулку.
Шкатулка была невелика, квадратная, точь-в-точь как коробочка для румян у сяогунян.
Но смех у пруда мгновенно смолк. Сяо Чжо слегка побледнел.
Каждый уставился на шкатулку, будто в ней была заключена сила в десять тысяч цзюней. Стоило ее открыть и выпустить содержимое наружу, как камни раскололись бы, небеса содрогнулись, а нефритовая гора рухнула.
Пространство всего Чернильного пруда исказилось бы и схлопнулось, а люди на берегу обратились бы в пепел.
Раздался спокойный голос старого мастера:
— Вы разве забыли? У меня и в самом деле есть гора.
Юаньчжан онемел от потрясения, думая: «Не может быть». Каким бы гением ни был тот юноша, он не посмел бы вести себя столь дерзко и самонадеянно.
Он мог бы обратиться с такой просьбой к Цинь Сяню, к Ци Гую или к любому другому сильнейшему мастеру в этом мире.
Даже Цзянь Шэнь, услышав это, лишь рассмеялся бы, посчитав слова юноши шуткой младшего.
И только с Шушэном все обстояло иначе.
Потому что у него действительно была курица… нет, целая гора.
Картина «Весенние горы» внутри шкатулки была его горчичным пространством и его величайшей божественной способностью.
Эту гору сотворил он сам. Она была опорой всей его жизни, и благодаря ей он на протяжении двухсот лет держал в страхе весь мир.
И вот теперь какой-то младший открыл рот и потребовал эту гору себе.
— В тот год, когда мне исполнилось пятнадцать, я впервые взмахнул кистью и начертал талисман. Я был невероятно заносчив и потребовал у своего учителя этот Чернильный пруд. Он отдал его мне — не потому, что мой уровень совершенствования позволял управлять этим местом, а лишь потому, что верил: настанет день, когда я превзойду его.
Старый мастер произнес эти слова и поднялся. Его спина внезапно выпрямилась, и в одно мгновение он будто перестал быть увядающим стариком, вернувшись в пору своей гордой и безудержной юности.
— Что ж, я посмотрю, на что способен этот мальчишка, раз он осмелился требовать мою гору!
- Шушэн (书圣, shūshèng) — «Святой каллиграфии», почетный титул, которым в Китае традиционно величают выдающихся мастеров каллиграфического искусства. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
