Когда они вернулись в секту Цинцюэ, уже зажглись фонари. Чан Нин и Цай Чжао успели на последнее до наступления темноты движение цепей на Утёсе Десяти тысяч рек и тысячи гор; после этого затворы закрывались, и без специального жетона никто не мог пересечь утёс ночью.
Цай Чжао заложила руки за спину и вприпрыжку шла впереди.
Видя её беззаботность, Чан Нин спросил:
— О чём вы с отцом только что говорили, закрывшись в комнате?
Он ведь даже специально пригласил его в главный зал постоялого двора выпить чаю, но в итоге тот выпил лишь полчашки ледяной колодезной воды.
Цай Чжао, улыбаясь, обернулась:
— Отец сказал, что завтра утром поднимется на гору навестить учителя.
— И сказал только это? — с сомнением переспросил Чан Нин. Ведь он выпил целую полчашки холодной воды.
Цай Чжао посмотрела вперёд:
— Отец ещё сказал, что раз всё так обернулось, в цзянху, скорее всего, снова поднимется буря, и велел мне, как только увижу, что дело принимает дурной оборот, поскорее ускользать в долину Лоин и прятаться там. Будда Бесконечной Жизни, благостно, благостно1.
Чан Нин прыснул от смеха:
— Хозяин долины Цай — поистине искренний человек. А я-то думал, ты последуешь примеру своей тёти, выбрав путь праведности и справедливости и решив ни за что не отступать. Что ж, так даже лучше. К счастью, ты не похожа на свою тётю.
— Не все младшие походят на старших, — улыбнулась Цай Чжао. — Ты вот тоже не слишком похож на Чан-дася.
Зрачки Чан Нина резко сузились:
— Что ты имеешь в виду?
Цай Чжао развернулась и пошла задом наперёд, продолжая подпрыгивать:
— Только то, что сказала.
Чан Нин остановился, его лицо стало мрачным, как застывшая вода. Цай Чжао тоже замерла, заметив рядом большое озеро. Оглядевшись по сторонам, она произнесла:
— А ты умеешь выбирать места. Здесь вокруг ни души, самое время поговорить.
— Говори, Чжао-Чжао, если хочешь что-то сказать. — Молодой человек в длинном халате с широкими рукавами стоял у воды, подобно небожителю, сошедшему в мир смертных… или же демону, притворяющемуся таковым.
Взгляд Цай Чжао был чист, словно озерная гладь:
— Брат Чан, на самом деле ты не силён в притворстве. С тех пор как мы прибыли на Цзюлишань, ты намеренно ведёшь себя скверно, отталкивая всех, кто проявляет к тебе заботу, будь то искренне или притворно. Так ты пытаешься сделать всё, чтобы никто не заметил в тебе ничего странного.
— И что же во мне «странного»?
— Поначалу я думала, что из-за болезней, преследовавших тебя с детства, твой характер стал желчным и своенравным, — ответила Цай Чжао. — Но, проведя с тобой больше времени, я поняла, что ты не просто капризен. Ты ведёшь себя безрассудно, совершенно не считаясь с последствиями. Стоит тебе захотеть выместить злобу на тех, кто когда-то тебя обидел, и ты забываешь обо всём на свете, лишь бы потешить душу. Чан-дася десятилетиями жил идеалами справедливости, он был человеком благородным и великодушным. Как бы сильно он ни любил своего немощного сына, он всё равно обучил бы его тому, что должно. Настоящий брат Чан не стал бы так безрассудничать. Я ведь права, «брат Чан»? — Цай Чжао пристально посмотрела на него.
Чан Нин едва заметно усмехнулся:
— Сказано неплохо. Но ты забыла, что я уже не тот Чан Нин, что прежде. Семья пережила великое несчастье, все мои родные убиты. Неужели после такого мой характер не мог в корне измениться?
Цай Чжао кивнула:
— Я тоже об этом думала. Характер и впрямь может измениться, но вот боевой опыт не может возникнуть из ниоткуда.
Она продолжила:
— В тот день на утёсе Десяти Тысяч Рек и Тысячи Гор ты лишь по ранам на телах десятка мертвецов смог в точности восстановить картину их гибели и разгадать замысел Демонической секты. Такое невозможно придумать, действуя в отрыве от реальности, не имея практического опыта. Сын Чан-дася больше десяти лет был слаб здоровьем и пошёл на поправку лишь пару лет назад. Ему едва хватало времени, чтобы восполнить упущенное в тренировках за закрытыми дверями, откуда же у него взяться таким глубоким познаниям? Боюсь, мой отец тоже заметил в тебе неладное. Разве бывает так, что внутренняя сила восстановилась почти полностью, а лицо всё ещё покрыто язвами? И ещё твоя техника меча семьи Чан… Я не пользуюсь саблей только потому, что привыкла к своей собственной, которой сейчас нет при себе. Приходится брать в руки первый попавшийся меч, и в этом нет никакой тайны. Но вот почему ты, брат Чан, вместо привычной правой руки сражаешься левой?
Чан Нин промолчал, а затем спросил:
— И какова же, по-твоему, причина, Чжао-Чжао?
— Потому что мастерство твоей правой руки слишком велико. Если бы ты пустил его в ход и хоть на миг не совладал с мощью, это неизбежно вызвало бы подозрения. Каким бы выдающимся талантом ни обладал сын семьи Чан, он занимается боевыми искусствами всего два-три года. Разве не странно, если бы удар меча «брата Чана» был подобен разряду молнии или раскату грома, сметающему всё на своём пути? Прибавь к этому твой вспыльчивый нрав, не терпящий ни малейшего оскорбления, и высокомерие, с которым ты плюёшь на любые последствия… «Брат Чан», в прошлом ты явно жил в великом почёте и роскоши. — Девушка улыбнулась.
Чан Нин остался серьёзен:
— И кто же я, по-твоему?
— А я не знаю, — беззаботно ответила Цай Чжао. — Отец сказал: как ни старайся, на одних догадках далеко не уедешь.
Чан Нин пристально посмотрел на неё:
— Тогда почему ты не доложила главе секты Ци, чтобы меня схватили и допросили?
Цай Чжао вздохнула:
— Пусть ты сам, возможно, и не тот, за кого себя выдаёшь, но тайны прошлого, о которых ты рассказываешь, правдивы. И техника меча «Ивовый пух», которой ты пользуешься, — тоже настоящая. Особенно это касается историй о юности моей тёти. Если бы Чан-дася не рассказал их тебе по доброй воле, я и представить не могу, при каких обстоятельствах он поведал бы всё столь подробно и без остатка. То же касается и тайных техник внутренней энергии семьи Чан. Будь Чан-дася под принуждением, с его мастерством ему не составило бы труда внести подвох в синьфа при передаче.
- Будда Бесконечной Жизни, благостно, благостно (无量寿佛, 善哉善哉, wú liàng shòu fó, shàn zāi shàn zāi) — буддийские восклицания; первое является обращением к Будде Амитабхе, второе выражает одобрение или смирение. ↩︎
