Блюдце вяленого мяса, обжаренного с чесночными стрелками, миска бланшированной зелени, названия которой было не вспомнить, затушенная до мягкости утка «восемь сокровищ», а также суп из имбиря, тофу и какой-то рыбы. Вкус был отменным, а мастерство приготовления превосходным, так что Цай Чжао ела, сияя от радости.
— Поварам секты Цинцюэ должно быть стыдно! — возмутилась сяогунян с перепачканным жиром ртом. — Люди живут отшельниками в глуши, а до сих пор могут подавать такие блюда. А те сидят на кухне первой секты в поднебесной, получают лучшее в мире жалованье и каждый день варят безвкусную бурду, которую и у обочины не подашь. И после этого у них хватает совести называть себя шеф-поварами?!
— Сначала рот вытри, — Му Цинъянь отложил палочки и с укором взглянул на девушку, а когда опустил глаза на тарелки, нахмурился. — В последние несколько дней наша еда была в основном лёгкой, не знаю, почему сегодня столько рыбы и мяса.
— Потому что завтра вы уходите, — раздался из-за дверной занавески степенный старческий голос.
Цай Чжао поспешно встала.
Ши Тецяо стоял у двери и с улыбкой произнёс:
— Ваши раны и болезни почти прошли, вам пора в путь.
Цай Чжао засомневалась:
— Все прошли? Я-то поправилась, но он… — обернувшись, она увидела, что Му Цинъянь уже откинул одеяло и сидит с прямой спиной.
— Ах ты! — она сразу поняла, что этот демон в раскрашенной коже снова притворялся.
— Не скрою от Ши-дася, мы пришли в этот раз, так как нам действительно нужно расспросить о важных делах, — Му Цинъянь сложил руки в приветствии.
— Я знаю, — кивнул Ши Тецяо. — Я и сам давно хотел поговорить с вами, но один мой брат в эти дни был тяжело болен, и я не смел от него отойти. Можете спрашивать о чём угодно сегодня вечером.
Му Цинъянь тут же бросил на Цай Чжао взгляд, полный смысла: «Посмотри, как люди заботятся о тяжелобольных».
Цай Чжао в ярости ответила ему взглядом: «У тебя ещё хватает совести такое говорить, когда ты сам притворяешься больным».
Глядя на то, как эти двое молодых людей обмениваются взглядами, Ши Тецяо громко расхохотался:
— Ладно, идёмте со мной.
Жилище Ши Тецяо представляло собой тихую и уютную бамбуковую обитель. Вокруг не было ни души, царило безмолвие.
Задымилась в курильнице изящная струйка благовоний, закипел чайник со свежим лесным чаем из диких трав, и трое сели за стол.
— С тех пор как моя покойная жена преставилась, я живу здесь один, — вздохнул Ши Тецяо. — В юности я любил махать кулаками и лезть в драку, не умел заботиться о семье. Моя жена много лет жила в страхе за меня, заработав множество болезней. Эх, я виноват перед ней. По крайней мере, после того как мы ушли в затворничество здесь, она прожила несколько лет в покое. Уходя, она была спокойна.
Его взгляд переместился на Му и Цай:
— На самом деле я знаю всё то же, что знала тётя Чжао-Чжао. Не знаю только, о чём вы хотите спросить?
У Му Цинъяня было полно сомнений, но стоило ему разомкнуть губы, как Цай Чжао нетерпеливо опередила его:
— Кто был любимым человеком моей тёти? Неужели и правда Лу Чэннань?!
Ши Тецяо не сдержал смеха:
— Так ты об этом хотела спросить?
Му Цинъянь прикрыл лицо рукой и отвернулся.
— Как это мог быть Лу Чэннань, — улыбнулся Ши Тецяо. — Но кто именно это был, я тоже не знаю.
Цай Чжао широко распахнула глаза:
— ?!
— На самом деле Пиншу-мэй очень давно задумала разорвать помолвку с семьёй Чжоу, но люди рядом с ней были сплошь грубыми и безрассудными мужиками. А единственная женщина — а-нян Чжао-Чжао — была настолько бесхитростной, что уступала в этом даже безрассудным мужикам! — вспомнив о Нин Сяофэн, Ши Тецяо невольно рассмеялся. — Среди всех братьев только я и Хаошэн-сюнди рано женились, поэтому и заметили кое-какие признаки.
— Вообще-то мои а-де и учитель тоже знали, — тихо сказала Цай Чжао.
Ши Тецяо кивнул:
— Сяо Чунь всегда был проницательным, неудивительно, что он что-то почуял. Юнькэ-сюнди был ближе всех к твоей тёте, полагаю, он что-то видел.
— Я думаю, дядя Чжоу очень хороший, — Цай Чжао стало грустно при мысли о мягком и благородном Чжоу Чжичжэне.
— Он очень хорош, но твоя тётя не смогла бы прожить с ним жизнь.
Ши Тецяо взял чайник с кипящей водой и налил в заварник:
— Скажу слова, которые могут обидеть младшего брата Чжоу, но его личные качества, таланты и происхождение безупречны. С твоей тётей они были словно друзья детства, но он никогда не понимал, какой жизни хотела Пиншу-мэй. Он сам во всём придерживался мягкости, доброты, почтительности, бережливости и уступчивости. Сталкиваясь с несправедливостью, он терпел, и всё проходило, а потому надеялся, что и близкие люди смогут сделать шаг назад, чтобы море стало широким, а небо бескрайним.
Цай Чжао вздохнула:
— Но разве тётя из тех, кто может молча сносить обиды?
— Вот именно, — Ши Тецяо на мгновение задумался. — Она — чистый ветер и яростное пламя: чистый ветер обдувает горные склоны, а яростное пламя сжигает сонмы демонов.
— Хорошо сказано, метко и изящно, — похвалил Му Цинъянь.
Ши Тецяо рассмеялся:
— У меня нет таких литературных способностей, это сказал учитель Чжао-Чжао.
Цай Чжао замерла:
— Но у моего учителя тоже нет таких способностей! Учёность великого главы секты Ци — это как мужские добродетели великого главы школы Сун. Их почти не существует.
— Уж я-то знаю, сколько чернил в животе у Юнькэ-сюнди! — Ши Тецяо громко расхохотался. — Мы все догадались, что он где-то услышал эти слова, а потом пришёл к нам похвастаться.
— Значит, и вы, Ши-дася, не знаете, кто был тем любимым человеком Цай-нюйся? — Му Цинъянь вернул разговор к теме.
— Не знаю, — Ши Тецяо покачал головой. — Но это точно был не Лу Чэннань — когда он, тяжело раненый, сбежал, Пиншу-мэй увидела его впервые.
— Как же так, — Цай Чжао была крайне разочарована.
Глядя на расстроенное лицо сяогунян, Ши Тецяо ласково спросил:
— Твоя тётя когда-нибудь рассказывала тебе о месте моего затворничества?
— Нет, — Цай Чжао поджала губы. — Тётя даже обманула меня, сказав, что сама не знает, где скрылась семья Ши.
Ши Тецяо погладил бороду:
— Твоя тётя была именно таким человеком: на вид открытая и сильная, а на деле — с тонкой душой. То, что она хотела скрыть, всегда оставалось тайной, из которой не просочится и капля воды.
