Му Цинъянь равнодушно сказал:
— Похоже, Не Хэнчэн придумал способ, как практиковать «Цзывэй Синьцзин».
— Что это может быть за способ? Поглощать чужие даньюани и эссенцию цзин-ци, чтобы в итоге превратиться в полубезумца? — Цай Чжао не могла в это поверить.
Му Цинъянь поджал губы:
— По крайней мере, в самом начале практики ему не требовалось поглощать даньюани и эссенцию цзин-ци, и поначалу совершенствование даже шло гладко. Нужно было лишь немного слюны Сюэлинь Луншоу в качестве проводника, чтобы за короткое время значительно увеличить внутреннюю силу.
Цай Чжао внезапно прозрела:
— Так вот почему он передал начальную синьфа и маленький флакон слюны Чэнь Шу, чтобы восполнить изъян после того, как его «Ладонь пяти ядов» была сокрушена. Кто же знал, что Чэнь Шу из любви к младшему брату тоже начнёт практиковать её, и в итоге будет перехвачен и убит отпрыск семьи Чжоу. Кто бы мог подумать, что этот короткий эпизод косвенно приведёт к жестокой резне семьи Цянь Сюэшэня, а спустя более десяти лет вызовет волну кровавой мести.
— До того как сойти с ума, Не Хэнчэн всегда был выдающимся правителем с великим талантом и смелым видением, он ценил учеников и умел подбирать людей на должности, — выражение лица Му Цинъяня оставалось обычным. — Лу Чэннань терпел полгода, но больше не смог, в конце концов он украл пурпурно-нефритовый Золотой Подсолнух и сбежал под покровом ночи.
— Лишившись пурпурно-нефритового Золотого Подсолнуха и поддержки Лу Чэннаня, Не Хэнчэн стал вести себя всё более безумно, — сказала Цай Чжао. — Моя тётя говорила, что ей удалось преградить путь Не Хэнчэну на Тушани, когда тот был один, именно потому, что он стал до крайности подозрительным и перестал кому-либо верить. В конце концов он начал подозревать даже своих самых преданных учеников. Похоже, побег Лу Чэннаня стал для него тяжёлым ударом.
— Лу Чэннань и впрямь был героем своего поколения, — Му Цинъянь редко говорил о людях хорошо.
Перед ними резвилась и гонялась друг за другом стайка деревенских детей, они щекотали друг друга колосками лисохвоста, и их звонкий смех непрестанно звучал в ушах.
Цай Чжао нахмурилась:
— Всё же остаётся много неясного… Кто рассказал моей тёте о способе с пурпурно-нефритовым Золотым Подсолнухом?
Му Цинъянь сосредоточился:
— Есть некий человек, который не только знает о множестве преимуществ пурпурно-нефритового Золотого Подсолнуха, но и в курсе его происхождения и развития. Многие из этих мелких деталей не обязательно хорошо известны даже людям в Бэньцзяо. Кто же этот человек на самом деле? — Существовал некто, неизменно скрытый в тумане, до кого они никак не могли дотянуться.
— И ещё: кто напал на твоего отца? Кто был тем закулисным виновником, что устроил резню в Чан-цзя? И самое важное: кто же всё-таки был возлюбленным моей тёти?! — добавила Цай Чжао.
Му Цинъянь рассмеялся:
— Почему ты всё ещё помнишь об этом? Разве твой учитель не говорил, что твоя тётя уже «разобралась» с тем человеком? Скорее всего, его уже нет в живых.
— Всё равно нужно знать, что это был за человек, — Цай Чжао раздосадованно вздохнула и вдруг кое-что вспомнила. — Эй, спрошу тебя об одной вещи.
— Меня зовут не «Эй», — Му Цинъянь сделал суровое лицо.
— Демон в человечьей шкуре?
Му Цинъянь сделал вид, что собирается встать.
Цай Чжао поспешно удержала его и, с улыбкой придвинувшись ближе, кокетливо произнесла:
— Гэгэ.
Му Цинъянь вздохнул:
— Давай в будущем больше не притворяться братом и сестрой. Что на Сюэлине, что в Сучуани, никто в это не поверил. О чём ты хотела спросить?
Цай Чжао немного замялась:
— Твой отец когда-нибудь любил кого-то в своей жизни? Я имею в виду, любил по-настоящему.
Му Цинъянь не ожидал, что девушка спросит об этом:
— Возможно. Но тогда я был болен и никого не видел.
Он немного помедлил:
— Это было, когда отец только привёз меня в Бусичжай на Хуанлаофэне. Стрижка волос, купание, еда, прогулки на солнце… После этого я заболел, у меня был сильный жар, который не спадал.
Цай Чжао тихонько вздохнула. Ребёнок, привыкший к страданиям во тьме, столкнувшись со светом, напротив, не может к нему приспособиться.
— Однажды ночью я услышал, как в покоях кто-то разговаривает — это был отец и женщина с незнакомым голосом. Когда я, окончательно не проснувшись, пришёл в себя, та женщина уже ушла, а отец всё ещё сидел в комнате с таким выражением лица… — Му Цинъянь крепко нахмурился, глубоко погрузившись в воспоминания.
За окном вот-вот должен был настать рассвет, и на пол тихой обители падал чистый свет.
Му Чжэнмин в одиночестве сидел за длинным столом, а напротив него пустовало место, ещё хранившее чужое тепло. На его лице застыла бесконечная тоска, далёкое уныние, в нём смешались радость и печаль, тревога и беспокойство.
Эти тонкие и неуловимые чувства Му Цинъянь начал понимать лишь недавно.
Цай Чжао слушала, понимая лишь наполовину:
— А что было потом?
— Больше ничего не было, та женщина больше не приходила, — выражение лица Му Цинъяня помрачнело. — Отец сказал, что это была их первая встреча и они больше не увидятся. Мне кажется, он всегда хотел отправиться на поиски той женщины, но из-за меня так и не смог тронуться в путь.
Цай Чжао воскликнула «хай» и, похлопав его по плечу, сказала:
— Перестань во всём винить себя. Когда ты родился, твой отец тоже не мог уйти. В том, что он не ушёл, была и своя польза, иначе как бы моя тётя спасла Го-шибо?
Му Цинъянь с улыбкой спросил:
— Ты считаешь, что Цай-нюйся спасла Го Цзыгуя именно благодаря помощи моего отца?
— Если не твой отец, то Лу Чэннань, но помощь отца кажется более вероятной, — внезапно Цай Чжао омрачилась. — Эх, в одном ты прав: если бы тогда в обители Тайчу отбросили предубеждения и обратились за помощью к моей тёте, возможно, У Юаньина тоже удалось бы спасти.
