Покинув секту Гуантянь, Ци Юнькэ и его спутники не желали оставаться в городе ни на мгновение. По пути велев Ли Вэньсюню и остальным, ожидавшим в гостинице, присоединиться к ним, они прямиком направились прочь из города и разбили лагерь в палатках из воловьей кожи на привал.
Только теперь Цай Чжао обнаружила, что Ли Вэньсюнь был не один: он привёл с собой Чжуан Шу и ещё несколько десятков искусных учеников секты, а также нескольких монахов-бойцов из храма Чанчунь. Все они были во всеоружии и выглядели крайне бдительными — очевидно, им было велено нести караул снаружи в качестве резервного подкрепления.
К этому времени в пригороде уже совсем рассвело, однако из-за того, что последние несколько дней в секте Гуантянь слышались лишь шум ветра и крик журавля1, даже в загородной местности не было видно ни души.
Когда все уселись в шатре, Ци Юнькэ первым делом расспросил троицу о том, что им довелось пережить за эти дни. На этот раз Цай Чжао не осмелилась скрывать слишком многое: утаив лишь подробности, касающиеся «Цзывэй Синьцзин», она честно рассказала об остальном их пути и пережитых событиях.
Услышав о построении Сюэчжао, Чжоу Чжичжэнь слегка вздрогнул, а его взгляд затуманился:
— В тот год она вдруг пришла ко мне в великом воодушевлении и сказала, что в историях о так называемых «демонических девах» из предков долины Лоин могут скрываться иные обстоятельства. Оказывается, вот оно как было.
Девушка также говорила, что передаваемые из древности предания не обязательно правдивы, и отсюда видно, что добро и зло в этом мире не всегда разделены на чёрное и белое. Однако молодой хозяин поместья Чжоу тогда не прислушался к её словам, лишь привычно и мягко улыбнулся, а затем принялся наставлять девушку, чтобы та поменьше ввязывалась в неприятности.
Для многих людей и во многих делах понимание приходит тогда, когда всё уже напрасно и остаётся лишь напрасная горечь; в нём даже начала зарождаться затаённая ненависть.
Ци Юнькэ, выслушав этот рассказ, холодно хмыкнул:
— Хм, эти порождения зла по фамилии Му не несут в себе ничего хорошего. Они наверняка давно знали о связи между Сюэчжао и долиной Лоин, потому и заманили туда людей из семьи Цай! Пиншу была слишком искренней и честной, вот её и обвели вокруг пальца!
Пока один глава секты предавался печали, а другой гневу, лишь Ли Вэньсюнь сохранял ясность ума и задал ключевой вопрос:
— Зачем Му Чжэнъяну двадцать лет назад понадобилось забирать материнское растение ночной орхидеи? И почему позже Цай-нюйся велела Сюэчжао иминь уничтожить его?
Цай Чжао ответила, что это пока неизвестно; вид у неё был спокойный, не выдающий ни малейшего подвоха.
Сун Юйчжи мельком взглянул на неё, но промолчал.
Что касается Фань Синцзя, то он действительно ничего не знал:
— Мы тоже не ведаем, зачем людям из Демонической секты понадобилось бежать в Сюэчжао. В то время люди из секты Сыци преследовали нас по лесу, и мы не смели высунуться наружу.
Ци Юнькэ с ненавистью продолжил нападки:
— У этого типа по фамилии Му наверняка были иные злобные замыслы, просто он не пожелал вам о них рассказывать!
Цай Чжао с серьёзным лицом произнесла:
— Учитель, вы правы, люди из Демонической секты крайне коварны, ни единому их слову верить нельзя. Кстати, как вы, дядя Чжоу и Ли-шибо оказались вместе в секте Гуантянь?
Сун Юйчжи не удержался и снова взглянул на неё.
Ци Юнькэ ответил:
— Эх, на самом деле мы с твоим дядей Чжоу уже уговорили достопочтенного Факуна отправиться в путь. В ту ночь, когда в секте Гуантянь воцарилась смута, мы трое были уже совсем неподалёку. Увы, не хватило каких-то пары дней.
Цай Чжао нахмурила изящные брови:
— Тот подлец по фамилии Ян и Сун Сючжи давно всё замыслили: сговорились с внешними врагами и повсюду расставили ловушки. Учитель, приди вы на два дня раньше или на два дня позже — они всё равно начали бы мятеж.
— Верно сказано, — полностью согласился Ли Вэньсюнь.
Он покинул секту Цинцюэ всего на два дня позже Сун Юйчжи, Цай Чжао и Фань Синцзя.
— На следующий день после отъезда Юйчжи и остальных я получил срочное донесение: секта Сыци внезапно вышла из гнезда полным составом; с оружием, наполняющим мешки, они глубокой ночью поспешили прямиком в сторону секты Гуантянь.
В Шести сектах Бэйчэня существовали строгие правила. Запрещалось вступать на территорию другой школы с большими силами, за исключением случаев совместного отпора врагу в крайне опасных обстоятельствах. Ли Вэньсюнь, подумав о том, что Ци Юнькэ и остальные направляются в секту Гуантянь, испугался непредвиденной беды и немедленно привёл людей на помощь.
Фань Синцзя широко раскрыл глаза:
— Да, верно! Те люди, что преследовали нас, прибыли издалека!
Ли Вэньсюнь продолжил:
— Сперва я хотел отправить письмо с почтовым голубем, однако знал, что глава секты и хозяин поместья Чжоу уже покинули поместье Пэйцюн. По моим подсчётам, они должны были либо находиться на пути к храму Чанчунь, либо только что выйти из него. Я опасался, что на лесной дороге весть от голубя может быть перехвачена, а также подумал, что если вдруг начнётся заварушка, у главы не окажется подмоги. Поэтому я решил взять с собой Чжуан Шу и остальных.
Цай Чжао поначалу согласно кивала, но при последних словах Ли Вэньсюня почувствовала, как в её сердце промелькнуло какое-то смутное подозрение.
Достопочтенный Факун произнёс:
— Этот старый монах тоже не ведает о причинах, скрытых в Сюэчжао, но раз таково было наставление Цай-нюйся, в нём наверняка был свой смысл. Хорошо, что материнское растение ночной орхидеи уничтожено. Сейчас важнее всего решить, как поступить с нынешним раздором. Этому старому монаху не пристало решать самолично, посему прошу главу секты Ци и хозяина поместья Чжоу высказать свои соображения.
Чжоу Чжичжэнь нахмурился:
— Дело о беспричинной резне семьи старого героя Хуана и множества мирных жителей из-за этого шума стало известно всему миру. Бэйчэнь всегда основывал свою славу на рыцарстве и справедливости, так что наказать виновных необходимо, однако…
Ци Юнькэ в нерешительности подхватил:
— Однако трудность в том, что если довести расследование до конца, Бэйчэнь легко может подорвать свои силы, а сейчас Демоническая секта…
Достопочтенный Факун тихо вздохнул:
— Этот старый монах понимает опасения двух глав. Слышал я, что с тех пор как в Демонической секте подавили мятеж Не и Люя, их устав стал строгим, они снова входят в пору расцвета. В такой момент…
У всех троих остались недосказанные слова, и речи их были окутанные туманом облачные горы2.
Лишь Ли Вэньсюнь рубанул сплеча:
— Тогда сначала разберёмся с сектой Сыци! Ян Хэин — двуличный тип с тремя ножами3, даже если Демоническая секта нападёт, он вряд ли приложит много сил! А внутренние распри секты Гуантянь отложим: дождёмся, когда глава школы Сун придёт в себя, и послушаем, что он скажет.
Все взгляды обратились к Сун Юйчжи. В его сердце словно перекатывалось кипящее масло: он чувствовал одновременно стыд и гнев. Он звучно произнёс:
— Это всё из-за того, что ученик не преуспел в боевых искусствах и не может восстановить справедливость для отца и брата. Прошу уважаемых старших во главу угла ставить общие интересы. С внутренним раздором секты Гуантянь люди семьи Сун разберутся сами.
Ли Вэньсюнь холодно ответил:
— Хорошо, что ты это понимаешь.
Ци Юнькэ с сочувствием похлопал любимого ученика по плечу:
— Не падай духом. Твоего учителя с детства больше десяти лет обзывали «бездарностью», но стоило мне однажды пробить меридианы Тяньхолун, как успехи мои стали стремительными в одно мгновение. Для молодого человека встретить невзгоды — не всегда к худшему.
Секта Гуантянь отличалась от секты Сыци. Она была не только полна воинов и коней, но и обладала огромным влиянием. К тому же большинство сил в секте сейчас поддерживали Сун Сючжи, а сам Сун Сючжи начисто обелил себя от всех обвинений. В таких обстоятельствах попытка секты Цинцюэ и поместья Пэйцюн насильственно вмешаться в дела семьи Сун нарушила бы строжайший запрет Бэйчэнь на внутренние междоусобицы.
Проще говоря, навести порядок в секте Гуантянь могли только сами Сун.
Когда важные дела были решены, все определились с дальнейшим путём.
Поскольку было решено покарать Ян Хэина, Ци Юнькэ и Чжоу Чжичжэнь решили отправиться на гору Цимушань, чтобы тщательно собрать доказательства и заставить всю секту Сыци и героев Поднебесной склонить головы в признании вины. Достопочтенный Факун выразил желание пойти с ними, а Ли Вэньсюнь с учениками отправился в поместье Пэйцюн, расположенное по соседству с горой Цимушань, чтобы ненадолго там обосноваться.
Сун Юйчжи спешил повидаться с отцом, а Цай Чжао беспокоилась о родителях, поэтому они, естественно, должны были отправиться в долину Лоин (на самом деле им ещё нужно было найти пурпурно-нефритовый Золотой Подсолнух).
Ци Юнькэ в придачу заботливо отправил с ними и Фань Синцзя:
— Хорошенько полечи главу школы Сун. Если возникнут неясности, отправь письмо с почтовым голубем своему Лэй-шибо. Эх, лучше бы старшему брату Суну поскорее поправиться.
Фань Синцзя почувствовал себя так, словно ему в рот запихнули горсть горького коптиса. Выйдя из шатра, он хотел было пожаловаться Дин Чжо, но Чжуан Шу сообщил ему: из родных краёв пришёл человек с вестью, что в семье Дин старик находится при смерти и желает в последний раз увидеть своего внучатого племянника Дин Чжо. Так что в этот момент Дин Чжо либо сидел у постели больного, либо уже спешил на похороны.
Цай Чжао звонко рассмеялась и отправила изнеженного Фань Синцзя отдыхать в маленький шатёр. Пройдя совсем немного, она увидела достопочтенного Факуна, одиноко стоящего под старым засохшим деревом. Заметив, что наставник выглядит неважно и от него исходит едва уловимый дух увядания, она участливо подошла поприветствовать его.
Достопочтенный Факун с улыбкой покачал головой:
— Юный благодетель, угадай, сколько этому старому монаху лет?
Цай Чжао гадала от шестидесяти трёх до семидесяти восьми, но старый монах лишь качал головой.
— Сложи возраст своих родителей и тёти — получится примерно столько же, — старый монах внимательно вглядывался в лицо Цай Чжао. — Когда этот старый монах впервые встретил вашу тётю Цай-нюйся, она была такой же юной, как ты сейчас.
Цай Чжао опустила голову и глухо произнесла:
— Если бы тётя могла прожить подольше, было бы хорошо.
Достопочтенный Факун снова покачал головой:
— Старый монах прожил уже достаточно долго. Старшие и младшие братья-наставники уже ушли в нирвану, и все ученики уговаривают меня спокойно отдыхать в монастыре… Что за «спокойно отдыхать»? Скорее уж спокойно ждать нирваны. Мы ведь люди вне мира, четыре великих элемента пусты4, велика ли разница между смертью на молитвенном коврике в храме и смертью среди диких скал и лесов?
Цай Чжао тихонько улыбнулась. Она вспомнила слова своего дяди, наставника Цзюэсиня, который говорил, что в молодости наставник Факун тоже был бесшабашным, пренебрегающим условностями и неопрятным монахом.
— Столько героев и выдающихся мужей, обладавших либо поразительным талантом, либо духом, способным поглотить горы и реки5, один за другим увяли и отошли от дел, а такое ничтожество, как старый монах, всё ещё влачит существование в этом мире, — вздохнул наставник Факун. — Сейчас я больше всего раскаиваюсь в том, что тогда не разглядел намерения Цай-нюйся в одиночку убить Не Хэнчэна.
Цай Чжао промолчала.
— Признаюсь честно, тогда я испугался. Приспешники Не Хэнчэна были повсюду, они бесчинствовали, а я лишь хотел во что бы то ни стало защитить всех учеников и последователей в храме Чанчунь. Я спрятался в монастыре, словно черепаха в панцире, позабыв о долге истреблять демонов и защищать Поднебесную.
Цай Чжао с лёгкой насмешкой сказала:
— Если уж предводитель Шести школ Бэйчэня, старый глава секты Инь, чья власть была велика, а людей было множество, позабыл о долге и втянул голову, словно черепаха, то что говорить о малочисленном и слабом храме Чанчунь? Наставнику не стоит винить себя.
Наставник Факун долго вздыхал, а затем внезапно произнёс:
— На самом деле, много лет назад я случайно встретил благодетеля Му Чжэнъяна ночью в пути.
Цай Чжао замерла.
Наставник Факун продолжил:
— В то время Цай-нюйся только что провела где-то ожесточённый бой. Её раны были нелёгкими, но дух оставался бодрым. Рядом с ней стоял высокий молодой человек, на шее у которого было кроваво-красное клеймо. Этот благодетель назвался фамилией Ян; всё его лицо было в крови, но он не желал её вытирать. Я понял, что он не хочет показывать своё истинное лицо. Поднеся им лекарство для ран из храма Чанчунь, мы разошлись.
Старый монах повернул голову и, улыбаясь, посмотрел на сяогунян:
— Хоть этот благодетель Му и не был хорошим человеком, но, как мне кажется, его чувства к вашей тёте вряд ли были совсем притворными.
Цай Чжао насторожилась:
— Вы лишь мельком виделись и даже лица его толком не разглядели, а наставнику уже известно так много?
Наставник Факун вздохнул:
— Хоть это была и мимолётная встреча, но нежность и желание благодетеля Му оберегать вашу тётю заметил бы и слепой. — Спустя много лет он всё ещё ясно помнил те свирепые, как у дикого зверя, глаза — холодные и настороженные, но поразительно красивые; лишь когда он смотрел на Цай Пиншу, в этих глазах появлялась теплота.
— Для человека вне мира наставник понимает уж слишком много, — не удержалась от колкости Цай Чжао.
Наставник Факун развёл руками:
— Ничего не поделаешь, мужчины и женщины в этом мире, стоит им почувствовать сердечную рану, так и норовят удалиться в пустые врата. В те годы ваша мать тоже так поступила, но в итоге в пустые врата не ушла6, а в монастыре Сюанькун подняла такую суматоху, что куры взлетали, а собаки прыгали. Нам, настоятелям, волей-неволей приходится понимать больше других, иначе, когда влюблённые пары приходят выяснять отношения с гневными взглядами, страдает наше буддийское чистое место.
Цай Чжао прыснула:
— Наставник, вы обязательно должны жить долго, в этом мире осталось не так много интересных монахов.
Наставник Факун мягко улыбнулся:
— Сказав всё это, я лишь хотел сказать… юный благодетель Цай, в этот раз, вернувшись в долину Лоин, хорошенько посмотри вокруг, возможно, тебя посетят иные прозрения.
Цай Чжао не поняла:
— Что наставник имеет в виду?
Наставник Факун тихо вздохнул:
— Привязанность к родным краям или невозможность отпустить ушедшего человека — порой их трудно различить. Цай-нюйся покинула этот мир уже четыре или пять лет назад. Юный благодетель Цай, впереди у тебя ещё долгая жизнь, не позволяй внутреннему демону сковать твою душу.
Цай Чжао рассмеялась:
— Наставник, вы преувеличиваете. Все, кто меня знает, в курсе: больше всего я люблю мирные и спокойные годы. Чтобы вино было добрым, еда — вкусной, пьесы в театре исполнялись блестяще, а жизнь текла с удобством. Откуда же взяться внутреннему демону?
Наставник Факун не стал ничего объяснять, лишь покачал головой:
— Юный благодетель Цай, твой двоюродный дедушка, покойный дася Цай Чанфэн, обошёл весь мир. Он часто любил повторять: «На краю света везде найдутся близкие друзья; где сердцу спокойно, там и родина». Сегодня я дарю эти слова тебе.
Цай Чжао всё ещё стояла там в оцепенении, когда за ней пришёл Фань Синцзя, чтобы позвать на обед.
После обеда Ци Юнькэ дал несколько наставлений троим ученикам по фамилиям Сун, Фань и Цай, после чего они сели в сёдла и разъехались в разные стороны. Гулкий топот копыт поднимал облака пыли на просёлочных дорогах.
На высокой вершине неподалёку долгополые одежды статного и высокого молодого мужчины неистово развевались на яростном горном ветру, подобно огромной колышущейся тени демона. Он стоял неподвижно, провожая взглядом два отряда, что внизу разъезжались в противоположных направлениях.
Ю Гуанъюэ некоторое время смотрел вдаль, а затем тихо произнёс:
— Глава секты, судя по направлению, Чжао-Чжао-гунян намеревается вернуться в долину Лоин.
Му Цинъянь молчал, его взгляд был глубоким, не выдающим ни радости, ни гнева.
Шангуань Хаонань торопливо подошёл сзади и, сложив руки в приветствии, сказал:
— Глава секты, прибыл старейшина Янь. Он не только привёз множество свитков, но и сообщил, что обнаружил нечто важное. Не желаете ли сейчас…
— Не к спеху, — выражение лица Му Цинъяня было спокойным, а тон — холодным и отстранённым. — Я примерно догадываюсь, что обнаружил старейшина Янь. Сейчас мы первым делом отправимся на встречу со Сун-дагунцзы.
— Сейчас? — Ю Гуанъюэ оторопел. — Средь бела дня?
Шангуань Хаонань удивился:
— А что не так с белым днём?
- Шум ветра и крик журавля (风声鹤唳, fēng shēng hè lì) — образное выражение, описывающее крайнюю степень паники и подозрительности, когда в каждом звуке мерещится опасность. ↩︎
- Окутанные туманом облачные горы (云山雾罩, yún shān wù zhào) — метафора туманных, неясных или намеренно запутанных речей. ↩︎
- Двуличный тип с тремя ножами (两面三刀, liǎng miàn sān dāo) — идиома, означающая вероломство, двуличие и готовность нанести удар в спину. ↩︎
- Четыре великих элемента пусты (四大皆空, sì dà jiē kōng) — буддийское учение о том, что весь материальный мир является иллюзорным. ↩︎
- Духом, способным поглотить горы и реки (气吞山河, qì tūn shān hé) — метафора для описания исключительного мужества и величия духа. ↩︎
- Удалиться в пустые врата (遁入空门, dùn rù kōng mén) — стать буддийским монахом или монахиней. ↩︎
