— Глава секты, взгляните сюда.
Янь Сюй стоял в величественном чёрном зале. Он развернул и разложил на полу в ряд четыре свитка.
— Это подробные свитки, в которых записаны такие мелочи, как жёны, наложницы и потомство глав секты разных поколений. Обычно их смотрят редко, — старичок смутился. — Ваш подчинённый был ленив и тоже их не читал.
Му Цинъянь сказал:
— Я, как и ты, читал только общие тома истории Шэньцзяо. У меня нет ни времени, ни желания выведывать «ветер, цветы, снег и луну»1.
Янь Сюй вытер пот:
— В том-то и странность. В общих томах истории действительно описывается лишь то, как после смерти главы секты Му Суна его женихи и сыновья боролись за власть. Однако в этих подробных свитках говорится, что у главы секты Му Суна был ещё и рано умерший старший сын.
Четыре слегка пожелтевших шёлковых свитка с записями, сделанными тушью, лежали на чёрном железном полу подобно четырём заметным белым лентам. Му Цинъянь спокойно стоял рядом, опустив голову и изучая их.
— Посмотрите, глава секты. Эти три свитка, если их полностью развернуть, имеют почти одинаковую длину, — Янь Сюй указал на первые три белые ленты. — Но вот этот свиток короче почти на один чжан. — Он указал на четвёртую ленту.
— В этом свитке описан период жизни Му Суна перед самой смертью, и кто-то вырезал часть содержимого, — лицо Янь Сюя покраснело от возбуждения.
— Этот человек поступил очень искусно, — старик осторожно приподнял среднюю часть четвёртой ленты и показал Му Цинъяню. — Он намеренно придал месту разрыва вид обожжённого края, а затем подклеил новый шёлк. Словно он специально не хотел, чтобы люди узнали о старшем сыне Му Суна.
— Чем больше кто-то не хочет, чтобы о чём-то узнали, тем сильнее Не Хэнчэн желает это выяснить, — промолвил Му Цинъянь.
— Глава секты прав.
Янь Сюй положил длинную белую ленту и поднял с пола стопку книг.
— Посланники, которым поручено записывать историю культа, чтобы гарантировать отсутствие ошибок в свитках Шэньцзяо, часто сначала записывают всё увиденное и услышанное в свои личные тетради. А когда выдается свободная минутка, они сосредоточенно переписывают это в официальные свитки.
Он продолжил:
— Посланника, записывавшего события того времени, звали Цюй, имя — Цюй Линлун.
Му Цинъянь слегка удивился:
— Это была женщина?
— Да, старейшина с высоким уровнем самосовершенствования, — ответил Янь Сюй. — Дети и внуки этой старейшины Цюй теперь отошли от важных дел в Шэньцзяо и присматривают за складом у подножия одной тихой горы. Личные тетради старейшины Цюй хранились в тайной комнате. Когда я поспешил к ним с расспросами, они сказали, что двадцать лет назад Не Хэнчэн тоже требовал у них записи старейшины Цюй и забрал одну из них…
Янь Сюй разложил около десяти тетрадей, оставив в середине пустое место.
— В этих книгах описаны дела Му Суна при жизни и после смерти. Та, что забрал Не Хэнчэн, была как раз о его старшем сыне!
Старик выглядел совершенно сбитым с толку:
— Что же случилось со старшим сыном главы секты Му Суна, раз его биографию решили скрыть?
Му Цинъянь не ответил, а спросил взамен:
— Это всё, что ты обнаружил?
— Нет, нет, нет! — поспешно воскликнул Янь Сюй. — У вашего подчинённого есть ещё одно важное открытие! — Он с силой отодвинул лежащие перед ним тетради. — Всё это — подделки!
— Подделки? — Му Цинъянь наконец проявил изумление. — Как это понимать?
Глаза Янь Сюя заблестели:
— Тот, кто изготовил подделки, невероятно расчётлив! Он не только подделал почерк так, что его не отличить от оригинала, но и проявил такое упорство, какого я в жизни не видал! Чтобы заставить Не Хэнчэна поверить, он полностью переписал все эти тетради!
Му Цинъянь нахмурился:
— Раз он умел подражать чужому почерку, он мог просто вписать нужные места в оригинал. Зачем было заново переписывать все тетради?
— Глава секты может не знать, — пояснил Янь Сюй. — Почерк можно подделать, но бумага и тушь столетней давности — вещи старые. Эти тетради из тутовой бумаги были написаны примерно в одно время и должны были выглядеть одинаково состаренными. Если бы он подделал только одну, кто-нибудь мог бы заметить изъян. Поэтому он просто взял такую же состаренную тутовую бумагу и переписал всё заново поддельным почерком!
— Неудивительно, что Не Хэнчэн ничего не заподозрил. Деревенский мальчишка, едва знавший грамоту, всего за несколько лет научился так искусно подражать чужому почерку… Какое мастерство! — пробормотал Му Цинъянь.
— А как старейшина Янь обнаружил подвох? — спросил он, повернувшись.
Янь Сюй не скрывал гордости, его лицо сияло, словно старое дерево весной:
— Ваш подчинённый внимательно изучил биографию старейшины Цюй и обнаружил, что при жизни она была искусна в каллиграфии и к тому же очень красива, так что у её ног было множество обожателей. При упоминании подобных амурных дел старый холостяк не смог сдержать глупого смешка.
Му Цинъянь недовольно на него покосился:
— Говори по существу!
— Да, да. — Янь Сюй постарался перестать смеяться. — Сколько бы ни было обожателей, всё без толку. Старейшина Цюй была холодна как лёд и не подбирала слов и выражения лица ни для одного мужчины2…
Му Цинъянь подумал: «Если она была столь сурова со всеми мужчинами, откуда же взялись её дети и внуки?» Он не был по натуре любопытным, но, проведя много времени с одной особой, тоже заразился этой скверной привычкой.
Он слегка усмехнулся, но не стал спрашивать.
Янь Сюй продолжал:
— В то время в секте был один глава алтаря, который был до безумия влюблён в старейшину Цюй. Но богиня была безучастна. И тогда он, воспользовавшись моментом, когда старейшина Цюй ушла по делам, прокрался в её комнату и снял оттиски со всех её главных записей!
Му Цинъянь рассмеялся:
— Неужели в мире существует подобное умение? Я думал, только с каменных стел можно снимать оттиски.
— Существует, конечно же, существует, — сказал Янь Сюй. — Есть один редкий лекарственный сок. Если нанести его на гладкий пергамент, а затем с силой прижать к бумаге с оригиналом, то, когда снимешь пергамент, на нём останется слой чернильного оттиска букв оригинала.
— Но тогда чернила на оригинале должны стать на слой бледнее? — спросил Му Цинъянь.
— Вот именно! Поэтому старейшина Цюй, вернувшись, сразу всё заметила. Она была вне себя от ярости и собиралась схватить виновного! — Янь Сюй снова глупо захихикал. — Кто же знал, что, не успев поднять шум, она узнает, что тот глава алтаря умер на чужбине. Дело так и замяли, ха-ха, ха-ха.
В тёмных зрачках Му Цинъяня промелькнул блеск:
— Старейшина Янь нашёл тот пергамент?
— Нашёл! — Янь Сюй с воодушевлением вытащил из сундука пачку пожелтевших тонких листов. — У того главы алтаря был преданный подчинённый. Ему стало жаль своего господина, ведь у Сян-вана были намерения3, и он солгал старейшине Цюй, сказав, что пергамент найти не удалось. На самом же деле он положил его в гроб главы алтаря в качестве погребального дара.
Му Цинъянь прищурил свои продолговатые глаза:
— Значит, ты раскопал чужую могилу?
— Разве можно называть раскапыванием могил дело, совершённое из преданности главе секты? — резонно возразил Янь Сюй и тут же заискивающе улыбнулся. — Потом я закопал того главу алтаря обратно, ни одной косточки не пропало.
Му Цинъянь уставился на пачку плотных пергаментных листов и с сомнением спросил:
— Почему же Не Хэнчэн не знал о том, что глава алтаря снял оттиски с тетрадей старейшины Цюй?
— Потому что об этом вообще никто посторонний не знал! — громко ответил Янь Сюй. — Дело-то не самое благородное, к тому же человек умер, и старейшина Цюй не стала поднимать шум.
— Тогда откуда об этом узнал ты?
— Глава секты, угадайте, какая фамилия была у того преданного подчинённого? — Янь Сюй прикрыл рот, посмеиваясь.
Му Цинъянь закрыл глаза:
— Только не говори, что его фамилия была Янь.
— Глава секты прозорлив! Тот преданный подчинённый был как раз дедом вашего слуги! — Сморщенное лицо Янь Сюя расплылось в улыбке, став похожим на цветок хризантемы. — В детстве я часто слышал, как дед твердил эту историю, веля нам, потомкам, извлечь из неё урок… А я-то гадал, почему имя того главы алтаря кажется таким знакомым. Поистине, у Лазурных небес есть глаза4!
— На этот раз Небеса действительно помогли, — усмехнулся Му Цинъянь.
— Прошу главу секты ознакомиться! — старик с преданным видом обеими руками поднёс пергамент. — В этой пачке записано всё прошлое старшего сына Му Суна. Ваш подчинённый не совсем всё понял, но, кажется, тот старший сын практиковал какое-то странное искусство, чем вызвал великий гнев Му Суна. Они едва не стали врагами.
— Хоть ваш подчинённый и не знает, что тот изготовитель подделок написал для Не Хэнчэна, но то, что оттиснуто на этом пергаменте — чистая правда!
Едва забрезжил рассвет, Цай Чжао проснулась сама.
Одеяла, напитавшиеся солнечным светом, источали приятный аромат лени и были мягкими, словно облака. Она протянула руку к внутренней стороне кровати и нащупала у подушки знакомую пузатую круглую шкатулку в форме тыквы. Цай Чжао даже не нужно было её открывать, чтобы знать, что внутри: вызывающие аппетит кисло-сладкие сухофрукты, сочное и упругое вяленое мясо, бобовое пирожное, такое нежное, что оно таяло во рту…
— Ой, что это за хруст такой? Уж не маленькая ли мышка что-то тайком подъедает? Скорее несите мышеловку, вот я защемлю ей пальчики на лапках!
— Нет-нет… это я ем, тётя, не надо защемлять мне пальчики!
Цай Чжао зарылась головой в подушку, словно тот нежный, насмешливый женский голос всё ещё звучал у неё в ушах.
Она открыла глаза. В комнате царила тишина.
В детстве маленькая Цай Чжао вечно не высыпалась, и тёте приходилось засовывать прохладную руку под одеяло и теребить её за ухо, точно вытягивая за шкирку пухлого ленивого котёнка, чтобы заставить идти на тренировку. В те времена ароматная мягкая постель была для неё самым уютным и приятным местом. Теперь же всё, кажется, стало иначе.
За этот год с лишним она спала во многих местах.
Постели в секте Цзун были чистыми и опрятными, но ледяными. Сразу видно, что их не просушивали как следует на солнце, а просто вывешивали на горном ветру, способном сбить с ног. Каркасы кроватей в захолустных постоялых дворах шатались от любого движения, а одеяла либо отдавали сыростью, либо были пересушены дымом от древесного угля. Самым же причудливым оказалось огромное ложе «Хайя» в Цзилэгуне, вырезанное из цельной гигантской раковины северной жемчужницы. От изголовья до изножья оно было сплошь инкрустировано золотом и нефритом, и создателей ничуть не заботило, что спать на таком жёстко. У людей из Демонической секты и впрямь прескверный вкус.
То ли она сама выросла, то ли домашняя постель вдруг показалась тесной; лежать на ней было не так вольготно, как на огромной холодной каменной плите в пещере для раздумий о своих прегрешениях.
Цай Чжао накинула одежду, поднялась и, сев за стол, налила себе чашку холодной воды. Маленькая, потёртая курильница из белого фарфора в форме жабы постепенно остывала, но всё ещё источала нежный, сладковатый аромат цитруса. Эти благовонные лепёшки Нин Сяофэн готовила, распаривая вместе апельсиновую кожуру, агаровое дерево и груши сорта «сули». Перед смертью Цай Пиншу сильно страдала от болей, и только этот аромат позволял ей спокойно уснуть.
Выпив воду залпом, Цай Чжао задумчиво и машинально ворошила пепел в фарфоровой курильнице.
Она, Сун Юйчжи и Фань Синцзя прибыли в долину Лоин три дня назад.
Увидев, что родители живы и здоровы, Цай Чжао очень обрадовалась; к тому же она узнала, что Сун Шицзюнь уже дважды приходил в себя, но из-за тяжести ран снова впал в забытьё.
Видя, как сильно горюет Сун Юйчжи, Цай Чжао не удержалась от утешения:
— Третий шисюн, не печалься так сильно. Твой двоюродный дед тоже был выдающейся личностью в цзянху, к тому же его мастерство на несколько десятилетий превосходило силы вашего отца. Когда двое сражаются в полную мощь, увечий не избежать. Сейчас по твоему деду уже скоро справят седьмой день, а вашего отца, по крайней мере, ещё можно спасти.
Слова были грубоваты, но справедливы, и Сун Юйчжи наконец взял себя в руки. Каждый день он преданно ухаживал за отцом, обтирал его, расчёсывал волосы и помогал Фань Синцзя, то и дело принося всё необходимое для иглоукалывания и отваров.
Когда наступила глубокая ночь и всё вокруг стихло, Цай Чжао вместе с супругами Цай Нин вошла в тайную комнату и без утайки поведала родителям обо всём, что довелось пережить за этот год.
О том, как Цай Пинчунь внезапно исчез в городке Цинцюэ, как обнаружился сирота из секты Цяньмяньмэнь по имени Цянь Сюэшэнь, о далёком путешествии на крайний север к горам Дасюэшань в поисках слюны Сюэлинь Луншоу и о том, как по пути они встретили Чжоу Чжициня, Дуань Цзюсю, Сюэнюй и других. Тогда она и Му Цинъянь впервые узнали разрозненные подробности о «Цзывэй Синьцзин», а также впервые услышали историю Цай Пиншу и Му Чжэнъяна.
Нин Сяофэн пришла в ужас:
— Чжоу Чжицинь, оказывается, погиб в горах Дасюэшань! Чжисянь-цзецзе и остальные думали, что он всё ещё бродит по свету в поисках останков сына!
— Так вот какая тайна крылась за смертью Чэнь Шу двадцать лет назад! — Цай Пинчунь тоже переменился в лице. — Чжоу Чжицинь… Хм, ещё в юности я видел, что его безразличие ко всему лишь напускное, а на самом деле он крайне недоволен Чжичжэнь-дагэ! Кто бы мог подумать, что ради совершенствования тёмных техник он вступит в сговор с нечестивцами из Демонической секты!
Цай Чжао на мгновение замолчала:
— Я пообещала Сюэнюй и Цянь Сюэшэню, что никогда не упомяну о них, поэтому до сих пор ничего не рассказывала.
— Ты поступила правильно, — вздохнула Нин Сяофэн. — Эх, они оба — лишь несчастные люди в этом бренном мире, пусть же спокойно живут отшельниками в тех заснеженных землях, вдали от суеты. Пиншу-цзецзе в те годы тоже не обмолвилась ни словом, я даже не знала, что она бывала на Сюэлине.
- Ветер, цветы, снег и луна (风花雪月, fēng huā xuě yuè) — идиома, означающая романтические приключения или праздный, любовный образ жизни. ↩︎
- Не подбирать слов и выражения лица (不假辞色, bù jiǎ cí sè) — образное выражение, означающее суровость, холодность и отсутствие вежливости в общении. ↩︎
- У Сян-вана были намерения (襄王有意, Xiāng wáng yǒu yì) — часть идиомы о безответной любви, отсылающая к легенде о Сян-ване и богине горы Ушань. ↩︎
- У Лазурных небес есть глаза (苍天有眼, cāng tiān yǒu yǎn) — устойчивое выражение, означающее, что высшие силы видят правду и справедливость восторжествовала. ↩︎
