— О, хорошо, спасибо, я переоденусь, — Дин Чжо выглядел несколько озадаченным. — Моему двоюродному дедушке становилось то лучше, то хуже. Лекарь сказал, что он болен безнадёжно, и это может занять пару дней, а может и два месяца. Я как раз мучился сомнениями, стоит ли мне всё время оставаться в родном доме, как вдруг хлынул ливень и удар грома проломил крышу над комнатой двоюродного дедушки. Должно быть, его почтенную особу напугал грохот упавшей черепицы. На рассвете дедушка испустил дух. Когда готовились к похоронам, домашние сказали, что до усадьбы семьи Инь всё равно всего несколько дней пути, так почему бы не пригласить второго шисюна и шестую шимэй…
Цай Чжао наконец не выдержала:
— Почему нужно приглашать второго шисюна и Линбо-шицзе, чтобы выразить соболезнования? — «Неужели ваши узы братства по школе настолько крепки? Что-то раньше этого не было заметно».
— Моя семья изначально была в родстве с семьёй Инь, — ответил Дин Чжо так, будто это было само собой разумеющимся. — Второй шисюн тоже, только семья Дай и семья Инь ближе друг к другу, а мой род — лишь дальние родственники. Поскольку двадцать лет назад старый глава секты Инь высоко ценил моего покойного отца и часто давал ему наставления, семьи снова начали общаться.
Уголок губ Цай Чжао дёрнулся, и она тихо пробормотала себе под нос:
— Высоко ценил? Раз удостоился высокой оценки Инь Дая, то наверняка должен был ради него и в воду, и в пламя?
Дин Чжо не расслышал этих слов. Он в замешательстве почесал затылок:
— Шимэй, что нам теперь делать? Может, сначала отправить весть учителю? Кстати, когда ты заходила, не видела ли моего осла, на котором я приехал? У него на лбу белое пятно… — С детства увлечённый боевыми искусствами, он был совершенно не приспособлен к действиям в чрезвычайных ситуациях, выходящих за рамки его мастерства.
— Для начала давай найдём лекаря для второго шисюна.
— А?
В секте Цинцюэ, во дворце Шуанлянь, всё было залито кровью. Повсюду лежали тела тайных стражей и воинов-смертников семьи Инь.
В изысканной комнате для медитаций молитвенные коврики, даосские каноны, столы, стулья и посуда были разбиты вдребезги. Инь Сулянь, чьё прекрасное лицо было искажено горем, распласталась на полу подле трупа бабушки Мао и безутешно рыдала.
Услышав шаги, она подняла голову и тут же заголосила:
— Ты… зачем ты это сделал? Если тебе было неприятно, что я поминаю и совершаю подношения Цю-шисюну, мог бы просто сказать…
Одеяния Ци Юнькэ были забрызганы кровью. Он твёрдой походкой подошёл к высокому алтарю из зелёной яшмы, на котором стояли три поминальные таблички: Инь Дая, Инь Цинлянь и Цю Жэньцзе. Протянув руку, он взял табличку Инь Дая, с треском швырнул её на пол и раздавил ногой.
Инь Сулянь вскрикнула, бросилась вперёд, чтобы собрать осколки, и жалобно взмолилась:
— В чём причина?! Если я обычно плохо с тобой обращалась, можешь бить меня, ругать, даже убить, но зачем поступать так?!
Ци Юнькэ холодно смотрел на это нежное и прекрасное лицо, которым восхищался с юности:
— Есть две вещи, о которых я наконец могу тебе поведать. В тот год маршрут путешествия твоего отца я тайно передал Чжао Тяньба и Хань Ису. И это я заранее дал стражам твоего отца порошок, лишающий сил, из-за чего в тот момент, когда они защищали его при побеге, их внезапно покинули силы.
Глаза Инь Сулянь расширились от неверия, она не могла издать ни звука.
— А ещё твоя старшая сестра, Инь Цинлянь. Она умерла не от болезни, её отравили, — Ци Юнькэ небрежно отбросил табличку Инь Цинлянь, и та тоже разлетелась по полу. — За это стоит поблагодарить Не Чжэ. В ядах Демоническая секта знает толк. Суцзысян и Цяньсюньму убивают незримо, иначе при осторожности и внимательности твоей сестры её было бы не так просто обхитрить. Не то что Сун Шицзюня, стоило мне лишь слегка замаскировать следы, как он совершенно ничего не заподозрил.
— А-а-а-а-а-а-а! — Глаза Инь Сулянь налились кровью, она в безумии бросилась на него, вцепившись ногтями, но Ци Юнькэ оттолкнул её ногой.
— За что?! Почему ты так поступил?! — Инь Сулянь зашлась в хриплом плаче, припав к земле.
Ци Юнькэ смотрел на лежащую перед ним женщину, и его сердце наполнилось самоиронией.
— Когда я впервые увидел тебя, тебя окружала толпа стражей и служанок. Ты раздавала деньги и рис жителям деревни у подножия горы. В то время я был лишь непутевым сыном бедной вдовы и думал, что ты бессмертная дева, сошедшая с небес. Я ошибся не только в тебе, но и в твоём отце. Я считал его величайшим героем Поднебесной, скрывающим свои горести. Когда твой отец взял меня в закрытые ученики, хотя Пиншу и терзали сомнения, мне было всё равно. Стать учеником человека, которым я восхищался, и быть ближе к небесной деве — это была мечта многих лет. Кто же знал, что всеми уважаемый великий герой окажется лицемерным и подлым ничтожеством, а небесная дева ограниченной, мелочной и корыстолюбивой особой. Твой отец учил меня осторожности ради спасения собственной шкуры. Учил, что главе школы нельзя полагаться лишь на честные методы: одна рука должна быть на свету, а другая в тени. И я научился у него содержать тайную стражу и воинов-смертников, по своей воле манипулируя обстоятельствами. А ты, прежде чем я решился отправиться к горе Тушань, поднесла мне чашу чая. Из-за того чая я проспал три шичэня.
Инь Сулянь прохрипела:
— Если ты так любил Цай Пиншу, почему не женился на ней тогда?! Зачем взял в жёны меня?!
Ци Юнькэ окинул её презрительным взглядом:
— Как же пошло. В твоём сердце есть место только для мыслей о любовных страстишках.
Он отрешённо поднял голову, и его лицо стало удивительно мягким:
— Мы договорились с Пиншу, что будем честными и благородными воинами, станем помогать попавшим в беду и попытаемся спасти мир в самый критический момент. Перед лицом Неба и Земли, перед богами и духами мы принесли клятву.
Под безбрежным небосводом открытая душой девушка и неприкаянный юноша дали обет, обещая не знать раскаяния до самой смерти.
В итоге девушка своей кровью исполнила клятву, не предав народ, а юноша превратился в человека, которого сам не узнавал.
То были лучшие годы его жизни: высокое небо, широкое море и горячая, благородная кровь. Даже в лохмотьях, по уши в грязи, он знал, что душа его чиста.
Инь Сулянь злобно прокляла его:
— Если бы Цай Пиншу узнала о твоих деяниях, она бы точно пожалела, что была так слепа!
— Пиншу уже мертва, — безучастно произнёс Ци Юнькэ. — И я тоже давно мёртв благодаря старательным расчётам твоего отца и твоей сестры.
В этот момент вошёл Ли Вэньсюнь, с его длинного меча всё ещё капала кровь.
— Закончил? — Увидев, как Ци Юнькэ кивнул, он спросил: — Неужели правда не убьёшь её?
— Пусть живёт, — в глазах Ци Юнькэ промелькнула жестокость. — Все должны умереть, и только она останется в живых.
— Тогда запри её в той каменной темнице, что построил Инь Дай, — Ли Вэньсюню было всё равно. — Как объясним случившееся остальным?
Ци Юнькэ равнодушно ответил:
— Разве ты не продумал всё заранее? Во дворец Шуанлянь проникли лазутчики Демонической секты, и во время зачистки завязался яростный бой, без потерь в котором обойтись не могло.
Выйдя из пропахшего кровью и скверной дворца Шуанлянь, Ци Юнькэ вернулся в тайную комнату дворца Мувэй и достал из потайного отделения книжной полки свиток.
Когда он медленно развернул его, взору открылась длинная картина. На ней были изображены одиннадцать человек: кто-то сидел, кто-то полулежал, одни разговаривали и смеялись, другие держали кубки с вином или жадно ели мясо. Каждый образ был живым и удивительно правдоподобным.
Ци Юнькэ осторожно обернул пальцы тонким шелком и с жадностью прикоснулся к каждому человеку на картине.
То был ясный полдень. Все отдыхали у подножия горы, укрытого от ветра. Нин Сяофэн шумно жаловалась на голод, не желая грызть сухой паёк, и тогда Цай Пиншу потащила за собой Мэн Чао, выходца из семьи охотников, чтобы набить диких фазанов или зайцев.
Братья из рода Ши кололи дрова и разводили огонь, Мяо Цзяньши купил у ближайших крестьян несколько кувшинов вина из грубого зерна. Сам он вместе с Цай Пинчунем послушно пускал кровь и ощипывал добычу. Чжугэ Чжэнмин с пренебрежительным видом стоял в стороне, сыпля книжными цитатами, а вот его брат Чжугэ Цун, будучи старым гурманом, поспешно доставал всевозможные приправы, что всегда носил с собой.
Когда было выпито по три чаши вина, Кун Даньцин вдруг заметил, что скала позади них гладкая, словно зеркало, и в ней отчётливо отражается всё их весёлое пиршество. Тут же в нём проснулось вдохновение, он достал из походной сумки бумагу и краски и принялся рисовать прямо на месте. Он строго приказал всем не шевелиться, угрожая в противном случае немедленно разорвать их дружбу.
К счастью, рисовал он довольно быстро, хотя Нин Сяофэн так устала, что у неё свело шею, и она едва не набросилась на него с зубами.
Кун Даньцин с его ловкими пальцами, вечно болтающий чепуху Кун Даньцин. Он терпеливо слушал его описания внешности покойной матери, а затем рисовал её портрет, чтобы у него осталась память. Когда он умирал, его внутренности были вывернуты наружу, а самую большую его гордость — правую руку — отрубили по запястье и силой затолкнули ему в рот.
Когда Пиншу увидела его тело, она тут же зашлась кровавым кашлем.
У Ци Юнькэ защипало в глазах. Он поспешно отвернулся, чтобы слёзы не намочили свиток.
Он уже стал демоном и боялся, что после смерти ему не суждено встретиться с ними снова.
Однако он давно принял решение. Даже если ему придётся пасть на восемнадцать уровней ада без надежды на перерождение в вечности, он обязан исполнить своё заветное желание.
