Пожар полыхал три дня и три ночи, и прекрасный дворец Шуанлянь был предан огню. Безграничное могущество и громкая слава, на создание которых Инь Дай потратил всю свою жизнь, обратились в пепел вместе с обрушившимися стенами этого великолепного чертога. А влияние клана Инь на Улинь, длившееся более тридцати лет, с этим крахом развеялось без следа, подобно сну, иллюзии, пузырю или тени.
Стоило общему врагу исчезнуть, как последователи секты Лицзяо и выжившие из Бэйчэнь невольно застыли друг против друга, словно заклятые противники.
Цай Чжао из добрых побуждений предложила Му Цинъяню и остальным первыми спуститься с горы. Когда Му Цинъянь спросил о ней самой, Цай Чжао ответила, что хочет сначала отыскать тело учителя и только потом вернуться в долину Лоин.
Му Цинъянь заметил, что Сун Юйчжи, опираясь на два меча, превозмогает тяжёлые раны и осматривает обломки камней и черепицы, словно намереваясь сделать то же самое. С недовольством он произнёс:
— Эти руины огромны. Чтобы выкопать останки Ци Юнькэ, понадобится не меньше нескольких дней. Ты ищешь предлог, чтобы спровадить меня поскорее?
Цай Чжао округлила глаза:
— Посуди сам! Если я не присмотрю, что, если они осквернят тело учителя, чтобы выплеснуть гнев?
Кем бы ни был Ци Юнькэ, он оставался названым братом её тёти, и она не могла безучастно взирать на подобное.
Му Цинъянь холодно усмехнулся несколько раз:
— Мы договорились всю жизнь быть вместе, твои сладкие речи всё ещё звучат у меня в ушах, но переменилась ты быстрее, чем меняется выражение лица. Раз ты хочешь похоронить останки Ци Юнькэ, почему не попросишь меня о помощи? Неужели эти битые камни и гнилое дерево тоже признают лишь своего хозяина, и их должны разгребать только ваши соученики лично!
— Непостижимо!
Цай Чжао была вне себя от злости и до самого вечера не желала разговаривать с этим безумцем.
Ночью она спала в Обители Чуньлин. Му Цинъянь, игнорируя полные сомнения и тревоги взгляды окружающих, бесцеремонно занял внешнюю комнату. Глубокой ночью он услышал, как Цай Чжао ворочается с боку на бок, и, накинув нижнее платье, вошёл к ней. Он откинул одеяло девушки, улёгся рядом и обнял её.
Цай Чжао почувствовала густой запах лекарств. Твёрдая грудь и крепкие плечи юноши были обмотаны слоями тонкой ткани, под которой виднелась бурая мазь, нанесённая Лэй Сюмином днём. Она с детства привыкла к запаху снадобий, и в этот миг ей почудилось, будто она вернулась в детство, когда маленькой девочкой забиралась под одеяло к тёте, от которой пахло так же.
Напряжение в её душе и теле постепенно отступило.
Му Цинъянь погладил её растрёпанные, мягкие и пушистые волосы и с нежностью сказал:
— Ты похожа на котёнка, которого только что побили: шерстка клочьями, а всё равно скалишься. Завтра велю прислать парочку прилежных служанок.
Цай Чжао потерлась о его грудь и пробормотала:
— Котятам не нужны служанки, достаточно пару раз лизнуть себя.
Му Цинъянь поцеловал её в висок:
— Разве ты не говорила, что я непостижим?
Цай Чжао словно сдалась:
— Я ещё много раз говорила, что мы больше не увидимся, и что же в итоге? Теперь во всём мире не найдётся человека, который счёл бы нас чистыми. Эх, когда тётя странствовала по Цзянху, для неё важнее всего было слово благородного мужа, которое не догнать и на четвёрке коней1.
Если бы она узнала о моём непостоянстве, уж не знаю, как бы она надо мной смеялась.
Му Цинъянь утешил её:
— Не бойся, о наших раздорах знают немногие. Мы можем притвориться, что никогда не расставались, и пусть весь мир думает, что мы всегда любили друг друга, храня верность до самой смерти.
Цай Чжао выпростала из-под одеяла тонкие руки, обняла его и прижалась щекой к повязкам на его груди:
— А-Янь-гэгэ.
— Хм.
— Мы и в будущем станем ссориться.
— Думаю, так и будет.
— Не принимай мои слова всерьёз. Когда мы расставались прежде, мне на сердце тоже было очень тяжело. Даже в долине Лоин любая еда казалась безвкусной.
— Я знаю…
Му Цинъянь крепче прижал к себе её мягкое тело. Его ладонь скользнула вдоль позвоночника под одежду, ощутив нежную кожу и несколько едва заметных шрамов от плети на тонкой спине. Уродливые следы старых ран резко контрастировали с юной кожей.
Дрожащими кончиками пальцев он коснулся их:
— Кое-что скажу тебе.
— О.
— В тот день, когда тебя наказывали в обители Тайчу… Я знаю, что для тебя те удары были знаком окончательного разрыва со мной, но в моём сердце всё было ровно наоборот.
Цай Чжао подняла голову, её глаза были полны недоумения:
— М?
Видит небо и совесть, она так боялась, что не сможет порвать связь с Му Цинъянем, что готова была расстаться с половиной жизни, лишь бы наказание по законам секты привело её в чувство.
Му Цинъянь погладил её по щеке и продолжил:
— Я знал, что ты не хочешь меня отпускать, и знал о твоей решимости. Когда я переправился через воду и вернулся, то бесчисленное множество раз думал, что, может, так оно и лучше, ведь нам всё равно не по пути. Однако в полночных снах я всякий раз видел тебя, истекающую кровью, и тогда понял, что мне некуда бежать.
В глазах Цай Чжао потеплело, она уткнулась ему в грудь:
— Я не хотела расставаться с тобой, но и бросить всё, чтобы уйти за тобой, я тоже была не готова.
— Знаю, я всё знаю, — вздохнул мужчина.
Следующим утром Цай Чжао проснулась в очень тёплом месте, словно укутанная в кокон из мягкого одеяла. Подняв голову, она увидела непривычно сонное лицо Му Цинъяня. Его голос спросонья звучал хрипло.
— Ты хочешь, чтобы я от щекотки помер? — тихо рассмеялся он, вытаскивая маленькую руку девушки из-за своей спины.
В горах было зябко. Прошлой ночью царила сумятица, и в комнате не развели огонь, поэтому он подтянул одеяло, плотно укутывая в него девушку, и, соприкасаясь с её волосами, невнятно произнёс:
— В этом захолустье сейчас ничего нет, лучше спуститься вниз.
Цай Чжао легонько пнула его ногой:
— Уходи скорее! Что это такое, вот так валяться на моей кровати? Ты о моей репутации подумал?
Не успела она договорить, как снаружи раздался зычный голос. То был её дядя, наставник Цзюэсинь. Громко крича, он вошёл в Обитель Чуньлин:
— Чжао-Чжао, скорее вставай! Твоя мама велела мне проследить, чтобы ты приняла лекарство только после завтрака. Негоже девчонке так долго спать…
После великой смуты в доме даже не разожгли огонь, и, разумеется, не было слуг на дверях. В представлении наставника Цзюэсиня Цай Сяочжао всё ещё была грудным младенцем в пелёнках. К тому же он никогда не утруждал себя соблюдением приличий, а потому беспрепятственно и размашисто прошагал прямиком в спальню. Он остановился у кровати Цай Чжао, и, когда три пары глаз встретились, старый монах внезапно округлил глаза. Впервые в жизни ему захотелось возопить: «О небеса, где же благопристойность!».
Увидев свою нежную драгоценную племянницу под одним одеялом с главой Демонической секты, он вмиг рассвирепел. Казалось, он готов был заживо съесть Му Цинъяня.
Спустя долгое время он произнёс:
— Амитофо, благо превеликое… А ну-ка, вы двое, быстро вставайте, чёрт бы вас побрал!
Его мощь была устрашающей.
Первой гору покинула Ян Сяолань. Предав останки Ян Хэина огню и собрав прах, она забрала с собой головы брата и сестры Ша, чтобы совершить поминовение трагически погибшей семьи почтенного героя Хуана.
— Секта Сыци давно погрязла в пороках, и с тамошними старыми мерзавцами будет нелегко совладать. Если не справишься одна, ни в коем случае не упрямься, у тебя есть я, — серьёзно сказал наставник Цзюэсинь, обращаясь к Ян Сяолани.
Ян Сяолань покачала головой:
— Дела семьи Ян могут закончить только сами Ян. Не беспокойтесь, наставник, я не стану переоценивать свои силы. Если не выйдет за день — подожду год, если не выйдет за год — подожду десять лет. У меня хватит терпения. Я очищу секту Сыци до блеска, чтобы дать достойный ответ всем соратникам по Улиню.
Лэй Сюмин, глядя на решительное лицо сяогунян, вспомнил другую стойкую девочку много лет назад. С покрасневшими глазами он собрал и передал Ян Сяолани множество пилюль для восполнения ци и исцеления ран.
Шангуань Хаонань также проникся к Ян Сяолани глубоким уважением. Он не только горячо предложил свою помощь в сражениях, но и вызвался проводить её до самого подножия горы. Из-за этого Ю Гуанъюэ заподозрил, что тот снова хочет взять девушку себе в четвёртые жёны.
— Держи свои мысли в чистоте! — величественно и праведно произнёс Шангуань Хаонань. — Между мужчиной и женщиной может быть и чистое восхищение. С твоим грязным умишком берегись, не то я всё расскажу твоей Син-эр-фужэнь!
Хотя его отругали ни за что, слова «твоя Син-эр-фужэнь» пролились бальзамом на душу Ю Гуанъюэ. Обернувшись, он продолжил командовать подчинёнными, собиравшими ценные вещи.
Поскольку Му Цинъянь твёрдо решил ни за что не расставаться с Цай Чжао, Ю Гуанъюэ, разумеется, не мог допустить, чтобы его обожаемый глава секты терпел обиды. Поэтому под пристальными взглядами людей из Бэйчэня он переносил на утёс Десяти Тысяч Рек и Тысячи Гор сундук за сундуком с домашней утварью: от гребней из кости морского дракона до одеял из водного шёлка, от ополаскивателя для рта из снежного лотоса до посуды, инкрустированной агатом и нефритом. Всё это так и сияло золотом, поражая небывалой роскошью.
Люди из Бэйчэня ещё держались, но у героев, приглашённых даосом Юньчжуанем, глаза от зависти становились всё краснее. Им оставалось лишь ядовито ворчать:
— Хм, эти последователи порочных учений! Легко же им достаётся богатство!
Ю Гуанъюэ не желал оставаться в долгу и тут же порывался потащить их разгребать руины дворца Шуанлянь, чтобы показать, что старый клан Инь при строительстве своих величественных чертогов не сэкономил ни единого фэня.
После нескольких дней шума и суеты развалины наконец в основном расчистили. Тело Ци Юнькэ извлекли на свет, а вместе с ним и останки многих героев, нашедших свою трагическую гибель в Подземном дворце.
Видя, что их собратья по сектам и близкие друзья либо погибли, либо остались калеками, вспыльчивые смельчаки не сдерживали проклятий. Они кричали, что тело Ци Юнькэ нужно изрубить на десять тысяч кусков, а некоторые и вовсе требовали спалить утёс Десяти Тысяч Рек и Тысячи Гор дотла и одним махом перерезать всех людей из Лицзяо, виновников этой беды. Эти люди потеряли голову, но Шангуань Хаонань и Ю Гуанъюэ сохраняли рассудок. Они тут же весело напомнили им, что силы Лицзяо на противоположном пике Ветра и облаков всё ещё многочисленны и полны мощи, так что лучше бы им поскорее сменить тон.
Как говаривал Му Цинъянь, переплетение старых обид и новой вражды после пережитого бедствия — самая захватывающая часть театральных пьес.
Среди толпы были те, кто жаждал первым же делом судить виновных и разом истребить всех оставшихся приспешников Ци и Ли. Другие хотели сначала отыскать «Цзывэй Синьцзин», чтобы уничтожить канон. Третьи надеялись немедленно прогнать людей из Лицзяо с горы, и в их речах сквозило неприкрытое отвращение. Наставник Цзюэсинь совсем измучился от забот: все эти дни он опасался, как бы на утёсе Десяти Тысяч Рек и Тысячи Гор снова не возникла междоусобица. Лэй Сюминю приходилось без устали варить отвар для очищения сердца и подавления внутреннего огня, чтобы поить им всех вместо обычного чая.
Обычно великие люди в пьесах, сталкиваясь с подобным неблагодарным желанием разрушить мост, едва перейдя реку, лишь слегка улыбались и великодушно посмеивались, не желая опускаться до споров с невеждами. Однако великий глава секты Му не обладал подобным благородным самосознанием. Он прямо на месте сделал обманный замах левой ладонью, и его внутренняя сила подняла мощный поток гангфэна, который отбросил нескольких непочтительных в речах смельчаков к яшмовым стенам покоев.
К счастью, раны оказались не слишком тяжёлыми, всего лишь несколько сломанных костей да развеянная внутренняя сила, и только.
Му Цинъянь и сам чувствовал, что в последнее время его характер становится всё мягче и мягче. Он не вырвал глазные яблоки тем, в чьих взорах читалось отвращение, и не подсыпал им яд, разъедающий кости до самого основания, и всё ради того, чтобы не позорить свою возлюбленную.
В тот момент во дворце Мувэй лица всех героев Бэйчэня сделались мрачными, и воцарилось тяжёлое молчание.
Сяо Цай-нюйся, глядя на это, даже не пыталась никого уговаривать. В конце концов, она уже предала останки Ци Юнькэ земле в запретных землях секты. Поэтому, быстро подав знак своему дяде, наставнику Цзюэсиню, она под предлогом беспокойства о раненом отце поспешила утащить зачинщика бед и его приспешников обратно в долину Лоин.
Надо сказать, что великий глава секты Му проявлял немалую заботу о будущем тесте. Ещё не добравшись до места, он велел отправить Гуйи Линьшу вместе с его лекарским сундучком в долину Лоин. К тому времени, как они прибыли, Цай Пинчунь уже мог прогуливаться по всей долине, опираясь на руку Нин Сяофэн, а Сун Шицзюнь самостоятельно сидеть и принимать пищу. Вот только из трёх его сыновей один погиб, другой стал калекой, а третий остался в одиночестве, так что старый Сун пребывал в унынии и пал духом.
Нин Сяофэн спорила с ним большую часть жизни, но теперь прониклась к нему сочувствием и невольно стала навещать его слишком часто. Из-за этого лицо Цай Пинчуня становилось мрачнее тучи, словно его старые раны открылись вновь.
Цай Чжао втайне находила это забавным, но никак не ожидала, что при виде подобной картины сильнее всех разозлится Му Цинъянь.
- Слово благородного мужа не догнать и на четвёрке коней (君子一言，驷马难追, jūn zǐ yī yán, sì mǎ nán zhuī) — идиома о том, что обещание невозможно забрать назад. ↩︎
