Однажды Му Чжэнмин неведомо откуда заполучил обломок древнего оружия, передававшегося из глубокой старины. Клинок был чернее воронова крыла, и невозможно было понять, из какого материала он сделан. После этого Му Чжэнмин на полгода ушёл в затвор, а когда он вышел, Лю Саньчуй отправился навестить его.
— Старший гунцзы исхудал до неузнаваемости, но духом был бодр. Сказал, что исполняет чью-то просьбу и во что бы то ни стало должен перековать тот короткий клинок. — Лю Саньчуй с фанатичным восторгом поглаживал саблю Яньян-дао.
За свою жизнь он выковал бессчётное множество мечей: длинных и коротких, лёгких и тяжёлых, самых разных форм и расцветок. В каждый он вкладывал все свои силы и всё внимание. И всякий раз, когда ему казалось, что он достиг совершенства, глядя на готовый результат, он чувствовал, что чего-то всё же не хватает.
В тот миг, когда у Му Чжэнмина он увидел этот короткий клинок с тонким лезвием, он внезапно осознал, в чём заключался тот пик мастерства, к которому он всегда стремился. Хотя это было холодное оружие, от него исходила поразительная жизненная сила. Золотисто-красное сияние, окутывавшее клинок, не рассеивалось, словно восходящее солнце, — великолепное и пылкое, подобно бьющей из груди горячей крови.
Он решил, что даже если на это уйдёт вся жизнь, он во что бы то ни стало должен выковать предмет столь же высокого уровня мастерства.
— Вернувшись, я сразу сказал Не Хэнчэну, что больше не желаю на него работать и хочу посвятить себя созданию мечей. — Лю Саньчуй осторожно вернул Яньян-дао Цай Чжао-гунян. — И тогда этот тип по фамилии Не ранил меня. С тех пор и до сего дня я скрывался и залечивал раны.
Он снова бросил взгляд на длинный меч на поясе Му Цинъяня.
— Меч Фуин главы секты, должно быть, был выкован Старшим гунцзы позже. Мастерство в нём стало ещё более отточенным.
Даже не имея в качестве материала обломков древнего оружия, Му Чжэнмин был способен создать такие шедевры, как Фуин. Лю Саньчуй преисполнился ещё большего почтения.
Солнце клонилось к закату. По дороге домой Цай Чжао всё ещё бормотала себе под нос:
— Тот древний обломок, должно быть, нашёл Му Чжэнъян и отдал твоему отцу для ковки, чтобы тот подарил его моей тёте. А в итоге Му Чжэнъян погиб от этого самого клинка… Скажи, ну что за ирония судьбы.
Му Цинъянь собирался приготовить рыбу на пару, но, вернувшись в дом, обнаружил, что дядя Фу уже накрыл стол. Над блюдами поднимался пар. Старик ждал возвращения молодой четы к трапезе.
Цай Чжао взяла палочки и принялась за еду.
— Когда мы были в кузнице, я послала человека передать весточку дяде Фу. На самом деле, у него талант к готовке. Если бы он открыл лавку, то торговля наверняка шла бы бойко.
Му Цинъянь хранил молчание.
После омовения и смены одежд они легли отдыхать.
Му Цинъянь дулся и лежал спиной к Цай Чжао. Та тоже отвернулась от него, упрямо не желая заговаривать первой.
Спустя долгое время постель за её спиной слегка прогнулась. Му Цинъянь-гунцзы обнял Цай Чжао сзади и легонько прижался лицом к её затылку.
Прошло ещё немного времени, прежде чем он глухо произнёс:
— Чжао-Чжао, ты мне мила.
Цай Чжао поначалу твёрдо решила дуться до победного, но, услышав это, почувствовала, как сердце её смягчилось, и обернулась, чтобы обнять его.
Прижавшись к его широкой груди, она тихо сказала:
— Ты мне тоже мил, но прежде ты должен полюбить самого себя.
Му Цинъянь опешил:
— Полюбить самого себя?
Девушка в его объятиях энергично кивнула.
— Да. Моя тётя говорила, что каждый человек должен сначала полюбить себя.
Цай Чжао подняла голову.
— Я себе очень нравлюсь. Люблю слушать всякие небылицы, люблю наблюдать за самыми разными людьми… Тётя с детства учила меня, что каждый прожитый день нужно проводить достойно. А-Янь, а ты?
Му Цинъянь молчал. Лишь мгновение спустя он проговорил:
— Боюсь, в Поднебесной, кроме отца и тебя, больше никто не питает ко мне добрых чувств.
Цай Чжао пристально посмотрела на него:
— Я спрашиваю про тебя самого.
Взор Му Цинъяня потемнел, в глубине глаз заплескались невидимые волны. Его длинные пальцы с силой сжались на затылке новобрачной, притягивая её к себе. Их губы встретились, дыхание смешалось. Он словно желал впиться в неё зубами, пока не брызнет кровь.
— Ты очень похожа на моего отца, — отстранился он спустя долгое время. — Вы оба способны сделать свою жизнь яркой и выразительной, даже будучи в одиночестве. Но я так не могу.
Му Цинъянь уткнулся лицом в нежную шею жены и забормотал про себя.
Когда Цай Чжао только попала в секту Цинцюэ, она столкнулась с притеснениями Ци Линбо и предвзятостью Цзэн Далоу, но ни на миг не впадала в уныние.
Она с восторгом любовалась каждой травинкой и деревом на утёсе Десяти Тысяч Рек и Тысячи Гор, без устали придиралась к мастерству поваров секты, с радостью предвкушала короткие прогулки в городок Цинцюэ у подножия горы, а ещё каждый день на новый лад препиралась с двумя своими служанками.
Рядом с таким человеком всегда казалось, что небо светлое, а вода прозрачная, и каждый день сулил что-то любопытное.
Ещё до того как Му Цинъянь осознал свои чувства, он уже привязался к этому ощущению быть рядом с ней, потому что прежде он целых десять лет провёл подле другого человека, столь же страстно влюблённого в жизнь.
С чьей бы точки зрения ни посмотреть, жизнь Му Чжэнмина нельзя было назвать удачной.
Родители рано ушли из жизни, братья оказались разлучены. Долгие годы он находился под гнётом и надзором Не Хэнчэна, и даже в его личные дела беспрестанно вмешивались и строили козни самые разные люди.
Тем не менее, даже в тесных тисках этого давления Му Чжэнмин ухитрялся устраивать свою жизнь яркой и выразительной.
Круг его интересов был широк, и он всегда сохранял бодрость духа. Однажды он даже по книге собственноручно смастерил бамбуковый плот. В итоге из-за того, что ручей оказался слишком мелководным, подводные камни перерезали верёвки из травы, и плот развалился. Отец и сын, оказавшись в воде, громко расхохотались и поплыли к берегу, заставив дядю Фу в тревоге спешно варить им имбирный отвар.
А потом он умер. Умер от яда, подсыпанного бывшей женой.
Цай Чжао слушала стук его сердца и спустя долгое время вздохнула:
— Я не виню тебя, просто так нельзя. Каждое утро, когда я просыпаюсь…
Му Цинъянь перебил её:
— В большинстве случаев ты просыпаешься вовсе не рано утром.
— Ты будешь слушать или нет? — рассердилась Цай Чжао-гунян.
— Говори.
Цай Чжао снова улеглась на его руку.
— Каждое утро, едва открыв глаза, я знаю, что буду делать: пить чай, готовить, гулять по улицам. Я даже заранее решаю, что хочу на обед. Даже если мне лень и я ничем не занята, я могу безмятежно провести весь день, просто лежа и слушая шум дождя под карнизом. А ты? Знаешь ли ты, что должен делать каждый день?
Му Цинъянь ничего не ответил.
До пяти лет всё его детство ограничивалось лишь тёмной и ветхой каморкой. После пяти лет он во всём слушался отца: практиковал боевые искусства, читал книги, упражнялся в каллиграфии, ходил вместе с родителем на прогулки и рыбалку.
После пятнадцати он, преисполненный злобы, начал мстить. Он тратил все силы на расчёты и подготовку, не зная отдыха ни единого дня.
А потом он встретил Цай Чжао и захотел провести с ней всю жизнь.
Теперь все враги мертвы, место главы культа возвращено, а сравнять с землёй Шесть школ Бэйчэня нельзя. Кроме как повсюду следовать за женой, он внезапно не мог придумать себе никакого иного занятия.
Цай Чжао коснулась его лица. Молодой красивый мужчина казался слегка растерянным.
— Раз уж ты хочешь повсюду таскаться за мной, то так и быть. Но тебе всё же стоит хорошенько подумать.
С тех пор Му Цинъянь повсюду следовал за Цай Чжао-гунян. Иногда они бродили неподалёку от гор Ханьхай-шаньмай, а порой уходили на добрых полмесяца.
Опасаясь, что его пугающая аура будет страшить людей, он облачился в простое платье из грубой ткани, перевязал волосы скромной синей лентой и принял облик пригожего книжника с кротким взглядом. Застенчивый и немногословный, он повсюду сопровождал свою оживлённую молодую жену, скитаясь по рынкам и горным глушинкам.
Они прятались от дождя под низкими карнизами крестьянских домов, ездили на ослах по высоким извилистым тропам, наблюдали за пьяницами, играющими в «кулачный бой» в шумных трактирах, и сорили деньгами в легендарных вертепах порока.
Однажды Цай Чжао разоблачила мошенничество в игорном доме. Главарь тут же рассвирепел, желая проучить странную парочку, а потом… а потом ничего не последовало. Потому что все злодеи из этой банды были либо убиты, либо ранены, и на следующее утро игорному дому пришлось вывесить табличку о закрытии.
В другой раз Цай Чжао прослышала, что где-то открылось новое заведение с «уточками»1, и решила в одиночку отправиться туда верхом на Сяо Цзине, чтобы поддержать заведение. Поначалу Му Цинъянь не понимал, что вкусного в этих утках, но после того как Ю Гуанъюэ, рискуя жизнью, тайно доложил ему истину, великий глава Му в ярости… прогнал лучшего красавца того заведения и лично занял центральное место в главном зале, чтобы с гневным взором стеречь пень в ожидании Чжао.
Шло время, и в цзянху постепенно начали расползаться странные слухи об этой паре.
Говорили, что великий глава секты Му боится жены как тигра и даже не смеет мешать ей посещать утиные дома. Другие твердили, что страх перед женой — лишь видимость, а на деле глава Демонической секты не оставил своих злобных помыслов и, открыто чиня деревянные мостки, втайне планирует одним ударом истребить героев праведного пути. Были и те, кто считали, будто Цай Чжао владеет тайными сокровищами, переданными ей Цай Пиншу, и глава секты женился на ней лишь ради того, чтобы заполучить это богатство…
Однажды ночью, когда Цай Чжао сладко спала, Му Цинъянь без всякого повода сел в постели.
— Я понял, чем хочу заниматься в будущем.
— Угу… вот и славно, — пробормотала сонная Цай Чжао. — Завтра давай приготовим хрустящую утку.
Му Цинъянь погладил жену по голове и с улыбкой лёг обратно. Лишь проснувшись на следующий день, он сказал:
— Я хочу сделать две вещи. Во-первых, при жизни главным желанием моего отца было объехать всю страну и насладиться всеми красотами мира. Я хочу исполнить его заветную мечту.
Цай Чжао потёрла глаза:
— Хочешь бродить среди гор и вод — так и скажи, зачем облекать это в столь пышные и величественные речи? Словно ты боишься, что люди назовут главу секты пренебрегающим своими обязанностями. Мы и так то и дело куда-нибудь сбегаем…
Му Цинъянь не обратил внимания на её слова и продолжил:
— Во-вторых, я собираюсь разобрать отцовские записки и рукописи, добавить к ним историю его жизни и составить из этого книгу.
Глаза Цай Чжао широко распахнулись.
Му Цинъянь кончиком пальца коснулся её носа:
— Отныне ты будешь проводить со мной полгода в Бусичжай за написанием рукописей, а другие полгода я буду сопровождать тебя в странствиях по свету.
Цай Чжао моргнула:
— Я вовсе не хочу сказать, что тебе недостаёт таланта, но, как говорится, в каждом деле есть свой мастер. Такую задачу, как написание биографии, лучше доверить кому-то вроде старейшине Яню.
Му Цинъянь покачал головой:
— Много ли людей в этом мире знают, каким человеком был мой отец? Даже братья по секте, вспоминая о нём, либо сокрушённо вздыхают, либо втайне презирают его. Но я-то знаю, что отец не был столь подавленным человеком. Он был беспристрастен и свободен, скромен и всегда следовал велению сердца. Он любил пить вино под шум дождя, любил читать книги, любоваться цветами, рыбачить, рисовать, а ещё разводить диковинных зверей и ковать оружие. У него накопилось столько наблюдений и опыта, и я хочу всё это упорядочить. Ты права, синее море превращается в тутовые поля, и всё со временем стирается. Я лишь надеюсь, что о том, что происходило, и о тех, кто жил, когда-нибудь узнают другие. Об отце должны знать, его должны помнить. И ещё я опишу историю Му Чжэнъяна.
В душе Цай Чжао что-то шевельнулось.
При равной одарённости и величии Цай Пиншу прославилась на весь мир, тогда как о братьях Му Чжэнмине и Му Чжэнъяне не знал почти никто.
— Это доброе дело, я полностью за, — она прижалась к его груди. — А что же мы будем делать, когда закончим с этим?
— Думаю, тогда у нас появятся другие заботы.
— Какие же?
— К примеру… воспитание детей?
— М-м.
— М-м?
— Доброе дело. Я за.
- Заведение с «уточками» (鸭馆, yāguǎn) — сленговое название борделя с мужчинами. ↩︎
