— Из-за того, что Цю Юаньфэн подл и бессердечен, а у наставника Цан Цюнцзы слишком много корысти?
— Ошибка! В людских сердцах много зла, а добрых людей — меньшинство. Такие ничтожества, как Цю Юаньфэн и наставник Цан Цюнцзы, могут считаться лишь обычными. Самая большая ошибка обители Тайчу в том, что они выбрали не тех друзей!
Цай Чжао выглядела растерянной.
Чан Нин спросил её:
— Если бы старейшина Кайян был тем, кого твой двоюродный дедушка захватил ценой собственной жизни, разве твоя тётя и отец не захотели бы обменять его на У Юаньина?
— Разумеется, захотели бы! — решительно, словно разрубая гвозди и рассекaя железо1, ответила Цай Чжао. — В сердце моей тёти и сотня злодеев не стоит одного достойного человека. В крайнем случае, можно было втайне провернуть хитрость и перед обменом лишить старого разбойника сил. Лишь бы спасти У-дася, оно того стоит.
— Вот видишь, в этом и разница, — усмехнулся Чан Нин. — А старый глава секты Инь не захотел.
Он продолжил:
— Даже если в долине Лоин не было заложников для обмена, но если бы в те годы Цанхуань отбросил предубеждения и искренне попросил твою тётю о помощи, разве Цай-нюйся, учитывая её характер, оставила бы это без внимания?
Представив, как обычно поступала тётя, Цай Чжао пробормотала:
— Как бы то ни было, она бы лично отправилась разузнать, жив У-дася или мёртв.
Чан Нин:
— Твоей тёте было бы тяжко убить Не Хэнчэна, но разделаться с парочкой старейшин и уйти невредимой ей было вполне по силам. Тем более в то время подле неё было полно горячих духом и любящих наводить шороху братьев.
Цай Чжао подумала и решила, что всё действительно так, как говорит Чан Нин.
Чан Нин произнёс:
— Из-за какой-то сломанной сабли Цанхуань и его ученики сочли, что окончательно потеряли лицо. Они держались заносчиво, с холодными лицами, не желая смирить гордыню и просить о помощи. Зато считали старого лиса Инь Дая… своим ближайшим другом. Они и не подозревали, что тот за десятки лет стал скользким как угорь: в малых делах он ещё подсобит, но в больших — ни за что не станет брать на себя твою ношу.
— И к чему всё это? Подумаешь, где поселиться, стоило ли разводить такие длинные речи? — спросила Цай Чжао. — Что ты вообще хочешь сказать? Если продолжишь ходить вокруг да около, я уйду.
Чан Нин нахмурился:
— Неужели ты не считаешь, что от людей, с которыми не стоит водить дружбу, нужно держаться подальше? Цанхуань и двое его учеников закончили так печально именно потому, что выбрали не тех друзей. Неужели ты ничему из этого не научилась?
У Цай Чжао, конечно, были свои выводы, но совсем не те, о которых говорил Чан Нин.
Она медленно проговорила:
— Моя тётя говорила, что не нужно смеяться над жалкими людьми. Даже если в их жалкости есть доля их собственной вины, они уже вкушают горечь своих поступков, и другим не пристало над ними глумиться.
— … — На этот раз настала очередь Чан Нина делать выводы. Он с волнением произнёс: — Цай-нюйся обладала истинным состраданием в сердце.
— А вот это мне нравится, — улыбнулась Цай Чжао. — Ладно, я велю перенести свои вещи к тебе.
Чан Нин:
— Почему ты так легко согласилась?
— Гармония рождает богатство. В любом случае, если я не соглашусь, ты будешь плакать и скандалить, пока я не уступлю. Лучше уж сберегу силы. — Цай Чжао заложила руки за спину, оставив ему на прощание свой по-стариковски невозмутимый вид.
Жилище Чан Нина называлось Цинцзинчжай (Обитель чистоты и покоя). Оно притулилось у горы перед лесом, место было крайне уединённым. Повернёшь направо — аптечная хижина, где удобно варить и брать снадобья; повернёшь налево — термальный источник в горной лощине, помогающий в циркуляции сил для выведения яда. Стоило признать, что великий глава секты Ци Юнькэ постарался на славу, заботясь о сыне старого друга. Но против парочки матери и дочери, которых ни ударить, ни отругать, он был бессилен.
Напротив домика Чан Нина стоял ряд пустующих комнат. Цай Чжао попросила Фань Синцзя позвать людей, чтобы те подмели и прибрали там всё, а затем велела своим слугам перенести и расставить все сундуки с вещами, которые ещё не успели распаковать.
Люди, оставленные Нин Сяофэн, были весьма умелыми. Им не пришлось беспокоить управляющих секты Цинцюэ: две служанки и несколько слуг молча привели в порядок пустые комнаты вместе с пристройками для утвари в глубине. Они даже выставили две жаровни из красной глины, чтобы заварить чай и воскурить благовония, а заодно приготовить лекарство для Чан Нина.
Когда Цзэн Далоу, не останавливаясь, прибежал, чтобы отговорить их, он увидел, что Цинцзинчжай уже преобразился. Пологи колыхались, в воздухе разливался тонкий аромат, постели, столы, стулья, чаши и блюда с фруктами сияли чистотой. Красивая юная дева дремала в большом кресле-качалке на веранде, и от неё веяло теплом и мягкостью.
— Где Чан Нин? — Цзэн Далоу огляделся по сторонам.
Круглолицая служанка ответила:
— Чан-гунцзы во внутренней комнате восстанавливает силы, а наша гунян караулит снаружи.
Цзэн Далоу почесал затылок:
— Чжао-Чжао лучше всё же жить в Обители Чуньлин… так… всё-таки не очень хорошо.
Служанка с лицом, похожим на семечко дыни, произнесла:
— Младшая гунян сказала, что сама доложит главе секты, и другим не придётся брать на себя ответственность.
Цзэн Далоу нечего было возразить. Фань Синцзя с улыбкой вмешался, разряжая обстановку:
— Вы двое с детства прислуживаете шимэй? Как вас звать?
Круглолицую звали Фужун (гибискус), а ту, что с узким лицом — Фэйцуй (изумруд). Эти имена им дала Цай Чжао.
Фань Синцзя рассыпался в похвалах:
— Имена под стать внешности, шимэй подобрала их на славу.
Фужун сказала:
— На самом деле меня звали Фужун Доуфу2, а её — Фэйцуй Сяжэнь3. Когда мы стали на пару лет старше, младшая гунян решила, что эти имена слишком длинные, и захотела убрать по два иероглифа. Хорошо ещё, что старшая гунян вмешалась, а не то нас бы звали Доуфу и Сяжэнь.
Фэйцуй добавила:
— Жаль Сяцзяо-цзецзе, она уже и замуж вышла, и детей родила, а её все помнят только как Сяцзяо.
Фань Синцзя: …
Цзэн Далоу ничего не оставалось, кроме как пойти с докладом к Ци Юнькэ.
Ци Юнькэ не стал возражать, так как сам желал, чтобы Чан Нин был под надёжной защитой. Лишь сердце его болело от того, что Цай Чжао живёт в тесноте и без должного комфорта. Он только сказал, что Обитель Чуньлин остаётся за Цай Чжао, и как только Чан Нин поправится, она сможет туда вернуться.
Кроме того, Ци Юнькэ завёл с младшей ученицей тёплую и дружескую беседу о будущей жизни в секте:
— Раз уж ты здесь, почему бы тебе не начать совершенствоваться вместе с шисюн и другими учениками? И друзей заведёшь, и мастерство отточишь — разве это не чудесно?
- Разрубать гвозди и рассекать железо (斩钉截铁, zhǎn dīng jié tiě) — проявлять твёрдость и решительность. ↩︎
- Фужун Доуфу (芙蓉豆腐, fú róng dòu fu) — «Тофу “Гибискус”», нежное блюдо из яичного белка и тофу. ↩︎
- Фэйцуй Сяжэнь (翡翠虾仁, Fěicuì Xiārén) — блюдо «Нефритовые креветки». Креветки обжариваются или ошпариваются так, чтобы они оставались бело-розовыми, а «нефритовый» цвет блюду придают овощи (обычно зеленый горошек, спаржа или брокколи) и специальный соус на основе зелени. ↩︎
