— О, благодарю за совет, — Фэн Чжияо легким движением убрал кинжал, положил цветок Било обратно в шкатулку и, обратившись к Лэн Хаоюю, произнес. — Есть ли у тебя золотая мазь? Посыпь немного на его раны.
Лэн Хаоюй приподнял бровь и молча достал мазь, небрежно присыпав рану Мо Цзинци. Лицо Мо Цзинци побледнело от боли, он свирепо уставился на Фэн Чжияо и процедил.
— Чжэнь никогда не простит вас!
Фэн Чжияо холодно усмехнулся.
— Чем тратить силы на угрозы, лучше подумай, как тебе возвращаться в столицу. Насколько мне известно, тех, кто не желает твоего возвращения, немало. Поговаривают, Хуантайхоу уже отправила вестника к Ли-вану с приказом немедленно прибыть в столицу. Похоже, наш Хуанди-бися, ребенок, которого не любит ни отец, ни мать.
— Ты! — Мо Цзинци задели за живое, но, если человек стоит под чужим карнизом1, ему остается лишь смириться.
Фэн Чжияо не испытывал ни малейшего желания заботиться о чувствах Мо Цзинци. С довольным видом спрятав цветок Било, он кивнул Лэн Хаоюю.
— Оставляю его на твое попечение. Не спеши отправлять его назад, чтобы он не начал чинить нам препятствия, пока мы еще не уехали.
Лэн Хаоюй улыбнулся.
— Неужели ты сомневаешься в моем мастерстве? Ступай по своим делам.
Фэн Чжияо кивнул, мельком взглянул на Мо Цзинци и с усмешкой добавил.
— Раз уж Император был столь покладист, как насчет того, чтобы я сообщил тебе одну весть совершенно бесплатно?
Мо Цзинци смотрел на него холодным взглядом, явно не веря в добросердечие собеседника.
Фэн Чжияо, не обращая внимания, мягко произнес.
— Это касается вашего верного и любимого министра, Дажэня Таня. Говорят, настоящая фамилия Дажэня Таня, Линь, а зовут его Юань. По происхождению он, потомок императорского рода прежней династии. Император, как ты думаешь, что означает этот иероглиф «Юань» в его имени? Вряд ли он означает пожелание процветания твоему государству и бесконечного долголетия, не так ли?
С этими словами Фэн Чжияо громко расхохотался, развернулся и вышел, оставив Мо Цзинци с меняющимся в цвете лицом, то бледным, то багровым.
Забрав цветок Било, Фэн Чжияо также отыскал высочайшее повеление, оставленное императором-основателем Тайцзу, в месте, которое перед смертью указала Су Цзуйдие, а затем бесследно исчез из столицы. Кроме самых близких людей, никто даже не догадывался о том, что Фэн Чжияо возвращался в столицу. Лэн Хаоюй не церемонился, он продержал Мо Цзинци в темнице целых три дня. Лишь на рассвете четвертого дня, услышав, что Ли-ван вот-вот прибудет в город, он приказал надеть мешок на голову погруженного в беспамятство Мо Цзинци и выбросить его у городских ворот, пока на улицах было еще безлюдно. От начала и до конца Мо Цзинци так и не узнал, где именно его держали. И, поскольку ни Фэн Чжияо, ни Лэн Хаоюй, ни Му Цинцан не входили в круг тех, кого Мо Цзинци мог знать в лицо, на этот раз ему пришлось проглотить обиду.
Под странными взглядами толпы Мо Цзинци, вне себя от ярости, вернулся во дворец. Не обращая внимания на вышедших встречать его пиньфэй и чиновников, он в гневе издал несколько указов. Первый, объявить в розыск дерзких мятежников, осмелившихся похитить его, живыми или мертвыми. Второй, тщательно расследовать все связи Дажэня Таня и его действия за последние годы, а самого Тань Цзичжи схватить и предать суду. Третий, конфисковать имущество столичного особняка юйши семьи Сюй, рода Сюй из Юньчжоу и Академии Лишань. Немедленно арестовать всю семью Юйши Сюя и бросить в небесную тюрьму.
Первые два указа еще можно было понять, но, третий указ словно разворошил осиное гнездо2. Не успел чэнсян Лю выйти из дворцовых ворот в сопровождении чиновников и стражи для проведения обыска, как перед воротами поднялся невообразимый шум. Сотни ученых мужей стояли на коленях, в один голос взывая о несправедливости по отношению к семье Сюй. Окинув их взглядом, Чэнсян Лю заметил среди них немало тех, кто уже занимал государственные должности. Он и прежде знал, что семья Сюй почитается как глава всех литераторов Поднебесной, но не ожидал, что они пользуются такой поддержкой в народе. С момента издания указа не прошло и часа, а перед дворцом уже собралось столько людей, Чэнсян Лю невольно почувствовал укол зависти и ненависти. Развернув указ, он зачитал его прямо у ворот. Однако даже этот незыблемый закон3 не заставил ученых замолчать, они один за другим начали выкрикивать возражения.
На самом деле дело было не в непостоянстве этих людей, а в том, что указ императора был крайне неубедительным. В нем не разъяснялось, в чем именно провинилась семья Сюй, и не указывалось, кто именно совершил преступление. Обычно не имело значения, убедителен ли указ, ибо мало кто осмеливался подвергать сомнению волю Императора. Но беда заключалась в том, что влияние семьи Сюй было слишком велико. Из поколения в поколение этот род давал великих ученых, и, хотя их нельзя было назвать Чжишэн сяньши4, они были учителями для доброй половины книжников со времен основания Великого Чу. Ученые же люди, народ весьма странный. На вид они мягки, не могут поднять тяжести и не годятся для ратного труда, но порой их благородная непреклонность в самой их сути поразительно тверда и упряма. Чэнсян Лю, увидев толпу у ворот, понял, что дело принимает дурной оборот. Стража, стоявшая за его спиной, тоже была бессильна. Хотя им не составило бы труда расправиться с книжниками, эти люди были не из тех, на кого можно было самовольно поднять руку. Без прямого приказа Императора никто не смел тронуть столько ученых мужей, иначе в Великом Чу начались бы невообразимые смуты.
Глядя на стоящих перед ним людей, которые не переставали бить челом и подавать прошения, Чэнсян Лю был вынужден отправить гонца во дворец, чтобы доложить обо всем императору.
Услышав доклад стражи, Мо Цзинци едва не лишился чувств от гнева. Забыв о ране на плече, он в сопровождении Лю-гуйфэй поспешил к дворцовым воротам. В этом мире люди делились на сословия си, нун, гун и шан5, и си считались первыми среди прочих. Проще говоря, из века в век земли управлялись именно этими книжниками, и, если с ними возникали проблемы, государство оказывалось на грани гибели. К тому времени, как Мо Цзинци достиг ворот, прошло всего четверть часа, но число людей уже удвоилось, и казалось, что поток желающих присоединиться не иссякает.
Увидев императора, толпа заволновалась еще сильнее. Люди начали выкрикивать призывы к милосердию, просили рассудить справедливо, заявляя о невиновности семьи Сюй. От этого шума у Мо Цзинци, и без того ослабленного недавними потрясениями, закружилась голова.
— Что здесь происходит? — в ярости воскликнул Мо Цзинци.
Молодой человек, стоявший в первых рядах, громко ответил.
— Род Сюй со времен основания государства верно служил Великому Чу. Поколения предков семьи Сюй посвятили себя обучению и воспитанию талантов для империи, их заслуги пребудут в веках. Позвольте спросить Императора, какое же преступление совершил род Сюй, что его приговорили к конфискации имущества и аресту?
Мо Цзинци запнулся, и пламя гнева в его груди вспыхнуло еще ярче.
— Род Сюй виновен в мятеже, и смерть их заслуженная кара! Вы, подданные Великого Чу, смеете просить за этих изменников?
Из толпы поднялся еще один голос.
— Если род Сюй виновен в мятеже, то где доказательства? Просим Императора явить их нам!
Услышав это, все собравшиеся у ворот закричали.
— Просим Императора явить доказательства!
Смысл был ясен, если император действительно предъявит доказательства измены, им нечего будет возразить. Но, откуда у Мо Цзинци могли быть доказательства? Поначалу он даже не планировал обвинять семью Сюй именно в мятеже, но под влиянием гнева, вызванного криками ученых, он не нашел ничего лучше, как приписать им самое тяжкое преступление. К тому же, если бы он упомянул о сговоре семьи Сюй с Дин-ваном, то, учитывая славу рода Дин-вана в народе, поднялся бы еще больший шум.
— Дерзость! Немедленно расходитесь, и я прощу вам вашу вину! — приказал Мо Цзинци.
— Семья Сюй невиновна, просим Императора рассудить по справедливости!
Разве эти люди, осмелившиеся прийти к дворцу с прошением, могли отступить после пары слов императора? У ворот поднялся невообразимый гвалт, даже простые горожане, услышав вести, начали сбегаться к площади, так что подступы к дворцу оказались полностью заблокированы. В такой обстановке применить силу было еще сложнее.
— Император! В чем вина семьи Сюй, что Император желает конфисковать их имущество? — среди шума внезапно раздался звучный, властный голос.
Толпа расступилась, пропуская вперед почтенного Лао-гогуна Хуа с совершенно белыми волосами и бородой, который вел за собой внушительную свиту.
Лицо Мо Цзинци почернело, словно тушь. Глядя на Лао-гогуна Хуа, приближающегося походкой дракона и шагом тигра6, император в душе обругал его стариком, который никак не желает помирать. Лао-гогун Хуа шагнул вперед, подобрал полы одеяния и, опустившись на колени, произнес.
— Семья Сюй всегда отличалась верностью и долгом, а Сяньшэн Цинъюань и вовсе прославился во многих государствах. Неизвестно, в чем провинился род Сюй, раз Император так разгневался? Прошу, Император, дайте разъяснения.
Стоявшие за его спиной люди были честными чиновниками Чаотина, среди них встречались даже титулованные особы и старые сановники прежнего хуанди, давно отошедшие от дел. Все они были дружны со Сяньшэном Цинъюанем или семьей Сюй. Они в унисон подхватили просьбу, требуя от императора четкого ответа.
Мо Цзинци, доведенный до ярости, воскликнул.
— Род Сюй совершил мятеж! Неужели Лао-гогун Хуа собирается покрывать этих изменников?
Лао-гогун Хуа поднял голову и громко ответил.
— Если род Сюй действительно виновен в мятеже, этот лаофу готов стать рядовым воином, бегущий перед конем7, чтобы лично взять их под стражу и отдать на милость Императора. Но, Император, позвольте спросить, где доказательства?
Мо Цзинци сказал.
— Семья Сюй приходится родственниками по материнской линии Е Ли, жене Мо Сюяо. Мо Сюяо сейчас удерживает Северо-запад и явно намерен враждовать с Чаотином. Разве после этого семья Сюй не подлежит разорению?
Лао-гогун Хуа ни на шаг не отступил и звучно провозгласил.
— Пока еще неизвестно, станет ли Дин-ван врагом Чаотина. Одно лишь ясно всем людям Поднебесной, семья Сюй никогда не поддерживала тесных связей с домом Дин-вана и не замолвила за Дин-вана ни единого слова. Если Император только из-за Дин-вана решит разорить род Сюй, воспитавший для Великого Чу бесчисленное множество достойных мужей, то такое решение едва ли убедит народ!
— Лао-гогун Хуа, вы дерзки! — грудь Мо Цзинци тяжело вздымалась, он указывал пальцем на Лао-гогуна Хуа, но долго не мог вымолвить ни слова.
Стоявшая рядом Лю-гуйфэй поспешила поддержать его. Мо Цзинци сделал несколько глубоких вдохов, собираясь заговорить, как вдруг из ворот дворца донесся резкий голос тайцзяня:
— Прибыла Хуантайхоу! Прибыла Императрица-няннянь!
Не успели они обернуться, как с другого конца улицы прокричали.
— Прибыла Да-чжан гунчжу Фуси! Прибыла Чжан-гунчжу Чжаоян!
Словно самому Небу казалось, что Мо Цзинци недостаточно забот и суматохи, пока он смотрел, как медленно приближаются величественные выезды Да-чжан гунчжу Сифу и Чжан-гунчжу Чаоян, с другой улицы послышался топот копыт. Прибывшим оказался именно Ли-ван Мо Цзинли, который уже долгое время не возвращался в столицу.
Мо Цзинли спрыгнул с коня и быстрым шагом направился к дворцовым воротам, успев туда даже чуть раньше великой принцессы.
— Твой подданный и младший брат приветствует Хуансюна, а также выражает почтение Мухоу, — закончив церемонию приветствия, Мо Цзинли выпрямился и с улыбкой спросил. — Отчего у ворот дворца так оживленно? Хуансюн, Мухоу, жена старшего брата и все остальные, что вы здесь делаете?
_____________________________________
- Если человек стоит под чужим карнизом (人在屋檐下, rén zài wūyán xià) — часть пословицы «Если стоишь под чужим карнизом, нельзя не склонить головы», означающей необходимость подчиняться обстоятельствам в зависимом положении. ↩︎
- Разворошить осиное гнездо (捅了马蜂窝, tǒngle mǎfēngwō) — совершить действие, вызывающее бурную реакцию или серьезные неприятные последствия. ↩︎
- Незыблемый закон (金科玉律, jīnkē yùlǜ) — образно о правилах или законах, которые считаются безупречными и обязательными к исполнению. ↩︎
- Чжишэн сяньши (至圣先师, zhìshèng xiānshī) — титул «Величайший мудрец и первый учитель», традиционно прилагаемый к Конфуцию. ↩︎
- Си, нун, гун, шан (士农工商, shì nóng gōng shāng) — традиционная иерархия четырех сословий: ученые, земледельцы, ремесленники и торговцы. ↩︎
- походка дракона и шаг тигра (龙行虎步, lóng xíng hǔ bù) — величественная и властная походка, присущая выдающимся личностям. ↩︎
- воин, бегущий перед конем (马前卒, mǎ qián zú) — человек, готовый выполнить самую черную работу или находиться на передовой; здесь: готовность лично исполнить приказ. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
