Е Ли сидела в стороне, неспешно попивая чай и наблюдая за тем, как двое мужчин ведут словесную перепалку. Было очевидно, что Мо Цзинли уступает Мо Сюяо не только в боевых искусствах и способностях, но даже в споре. Раньше многие говорили Е Ли, каким дерзким и пылким был Мо Сюяо в юности, однако тот, кого видела она, особенно теперь, когда ему перевалило за тридцать, чаще всего оставался степенным и сдержанным. Но сейчас, в этой его непринужденности и праздности, Е Ли действительно разглядела тень юношеского высокомерия и своенравия. Неудивительно, что лицо Мо Цзинли почернело от злости.
Мо Цзинли глубоко вздохнул и, уставившись на Мо Сюяо, произнес.
— Хорошо, я верю твоим словам. Я не стану вмешиваться в твои дела в столице, но и тебе лучше не делать ничего лишнего.
Мо Сюяо пренебрежительно поднял взгляд.
— Неужели ты думаешь, что те мелкие игры, в которые вы играете с Мо Цзинци, могут меня привлечь? Бэньван опасается, что от долгого наблюдения за ними можно повредить рассудок.
Мо Цзинли не стал продолжать словесную битву, понимая, что всё равно не сможет превзойти соперника. Получив обещание Мо Сюяо, он, естественно, не желал больше оставаться здесь и выслушивать колкости. Встав и бросив взгляд на, сидящую рядом, Е Ли, он развернулся и направился к выходу из двора.
— А Ли, посмотри, он даже в споре не может со мной тягаться. Тебе не кажется, что твое замужество было просто идеальным решением? Настоящая идеальная пара, созданная небесами1, верно?
Не заботясь о том, что Мо Цзинли еще не покинул двор, Мо Сюяо перегнулся через шахматную доску и с самодовольным видом схватил Е Ли за руку. Е Ли с сочувствием посмотрела вслед Мо Цзинли, который, услышав чье-то хвастовство без тени смущения2, даже споткнулся, а затем пошел еще быстрее.
— Разве победа в споре над ним, это повод для гордости? — спросила она.
Мо Сюяо кивнул и самодовольно заявил.
— Разумеется. Бэньван должен дать А Ли понять, что твой муж во всех отношениях в сотни раз лучше других. Даже в умении спорить.
Е Ли потерла лоб, задумалась и, искренне глядя на мужчину перед собой, сказала.
— Если хочешь соревноваться в спорах, тебе не стоило выбирать Мо Цзинли. Он совершенно не умеет сражаться словом.
— И, кого же мне тогда выбрать? — спросил Мо Сюяо, щурясь на солнце.
— Фужэнь из семьи Лао-дажэня Вана, что живет на улице Южного парка в нашем Личэне, — улыбнулась Е Ли.
Мо Сюяо замер с недоуменным видом.
— Это еще кто?
Е Ли кротко пояснила.
— Ван-фужэнь известна как «первый острый язык» и «первая мегера» Личэна. Говорят, однажды она прямо на улице довела до слез трех взрослых мужчин своими ругательствами. Может, когда вернемся, Ванъе попробует свои силы?
Мо Сюяо оцепенел и после долгого молчания поднял голову, вскинув бровь.
— А, она посмеет спорить с Бэньваном?
Е Ли лишилась дара речи. И правда, какой бы грозной ни была Ван-фужэнь, перед Дин-ванъе она мигом превратится в немую. Увидев это, Дин-ван самодовольно рассмеялся.
— Видишь, А Ли, те, кто имеет могущество, не умеют так спорить, а те, кто умеет спорить лучше Бэньвана, не обладают таким могуществом. Твой муж всё равно самый лучший.
Е Ли закрыла лицо руками, признавая полное поражение перед отсутствием всяких границ у этого человека.
Разумеется, о возвращении Дин-вана в столицу узнал не только Мо Цзинли, просто он, будучи Шэчжэнваном и проживая вне дворца, успел первым. Не прошло и часа после ухода Мо Цзинли, как прибыл чэнсян Лю, прося об аудиенции, но ему сообщили, что ванъе вместе с ванфэй и шицзы ушли из дома.
Поминальные таблички предков семьи Дин-вана хранились в фамильном храме Нуньюэань за чертой города. Хотя Мо Цзинци и приказал запечатать особняк Дин-вана, он не осмелился тронуть Нуньюэань, чтобы не тревожить души великих воинов. За Нуньюэань по-прежнему присматривали, и даже простые жители столицы время от времени заходили во внешний зал храма, чтобы возжечь благовония. Поэтому, несмотря на отсутствие хозяев в особняке Дин-вана, перед табличками предков всегда курился фимиам.
Увидев, что Дин-ван и его спутники прибыли для совершения обрядов, охранявшие это место солдаты не посмели преградить им путь и почтительно пропустили внутрь.
Супруги оставили стражу снаружи и вместе с Мо Сяобао вошли в самый дальний внутренний зал. В храмовом покое покоились таблички многих поколений рода Дин-вана. На самом верху, конечно же, стояло имя основателя государства Дин-вана Мо Ланьюня. В самом низу находились таблички отца и брата Мо Сюяо, Мо Люфана и Мо Сювэня. Мо Сяобао не нуждался в наставлениях, он почтительно шагнул вперед, возжег благовония и совершил земной поклон перед предками.
После обряда семья из трех человек только вышла за ворота Нуньюэань, как столкнулась с приближающимся пышным кортежем. Стоя рядом с Мо Сюяо, Е Ли удивленно приподняла бровь.
— Неужели в такое время кто-то специально приехал почтить предков семьи Дин-вана?
С тех пор как особняк Дин-вана разорвал отношения с Великим Чу, знатные люди, в отличие от простого народа, обычно приходили сюда тайно. Столь шумное и торжественное появление было редкостью. Мо Сюяо нахмурился и холодно бросил.
— Из дворца. Разверните их!
Последнее распоряжение предназначалось свите. Всем было прекрасно известно, кто именно мог прибыть из дворца в такой момент. Если это не искреннее почтение, то дому Дин-вана не нужны такие подношения.
Получив приказ, несколько шивэй вышли вперед и преградили путь кортежу еще до того, как тот успел приблизиться к ступеням.
Эти люди действительно прибыли из дворца, и каждый из них вел себя заносчиво, глядя на всех свысока. Увидев двоих людей, внезапно преградивших дорогу, один из них тут же выступил вперед и прикрикнул.
— Дерзость! Знаете ли вы, кто находится в паланкине? Как вы смеете преграждать путь!
Стражи дома Дин-вана были еще более горделивыми. Один из них холодно усмехнулся.
— Нам неважно, кто внутри. Перед Нуньюэань полагается спешиваться и выходить из паланкина за сто шагов. Роду Дин-вана не нужны подношения от тех, кто смеет ехать на носилках до самых ступеней. Возвращайтесь тем же путем!
— Дерзость! Как вы смеете проявлять непочтительность перед Гуйфэй-няннянь! Взять их!
— Погодите, —из роскошного паланкина раздался холодный женский голос.
Занавес приподнялся, и из паланкина, опираясь на руку гуннюй, вышла одетая в белое Лю-гуйфэй. Тайцзянь, который только что важничал снаружи, поспешно подбежал к ней и с подобострастной улыбкой произнес.
— Няннянь, простите, эти ничтожные люди имеют глаза, но не узнают гору Тайшань3, они преградили путь няннянь. Раб сейчас же прикажет схватить их.
Лю-гуйфэй нахмурилась и ледяным тоном бросила.
— Прочь!
Лесть тайцзяня пришлась не к месту4, и ему пришлось уныло отступить. Лю-гуйфэй медленно подошла к двум стражам и спросила.
— Дин-ван здесь?
Шивэй не ответили прямо, лишь сказали.
— Гуйфэй, пожалуйста, возвращайтесь.
Лю-гуйфэй нахмурилась.
— Бэньгун лишь желает почтить память павших ванов рода Дин-вана.
Оба стража хранили молчание, и их отказ был очевиден без слов. Им нужно было лишь исполнять приказ ванъе, а не выслушивать чужие оправдания. Лю-гуйфэй с детства росла в роскоши и почете, а за десять лет в статусе гуйфэй привыкла, что ей беспрекословно подчиняются. Видя, что эти двое не впитывают ни масло, ни соль5, она на мгновение вспыхнула от гнева, но все же сдержалась и произнесла.
— Доложите Дин-вану, у Бэньгун есть дело для обсуждения.
Стражи переглянулись и отчужденно, но вежливо ответили.
— Ванъе вместе с Ванфэй и Шицзы уже возвращаются в столицу. Ванъе оставил наказ, раз поклонение не искреннее, не стоит тревожить покой предков.
Лицо Лю-гуйфэй слегка потемнело, но благодаря привычному отсутствию мимики ей удалось скрыть мимолетное замешательство. На самом деле она вовсе не собиралась почитать предков семьи Мо. Просто, услышав, что Дин-ван выехал из города, она догадалась, что он обязательно приведет ребенка в родовой храм, и поспешила следом. Она не ожидала, что Мо Сюяо прикажет выставить здесь заслон, и на миг оказалась в крайне неловком положении.
Лишь спустя какое-то время Лю-гуйфэй пришла в себя и, нахмурив брови, сказала.
— В таком случае Бэньгун вернется в город и позже встретится с Дин-ваном.
— Благодарим! Гуйфэй, пожалуйста, возвращайтесь, — сложив руки в приветствии, ответил страж.
Сев обратно в паланкин, Лю-гуйфэй помрачнела, а ее прекрасное, словно выточенное изо льда лицо, казалось, вот-вот покроется инеем. Она знала, что Мо Сюяо внутри, он просто не желает выходить к ней. При этой мысли в ее глазах вспыхнула затаенная обида. Неужели он настолько ненавидит ее, что даже не хочет увидеться? Пальцы с кожей, прозрачной как нефрит, крепко сжали шелковый платок. В глазах Лю-гуйфэй блеснула решимость.
«Мо Сюяо… настанет день, когда ты станешь моим!»
Из-за внезапного появления Лю-гуйфэй, испортившего всё удовольствие, у Е Ли пропало всякое желание продолжать прогулку. Разумеется, она понимала, что приезд Лю-гуйфэй с такой помпой ради совершения обрядов поклонения был случаем, когда «помыслы старого пьяницы направлены вовсе не на вино»6. Теперь Е Ли могла с уверенностью сказать, человеком, которого она больше всего ненавидела в этой жизни, определенно была Лю-гуйфэй. Даже Мо Цзинци, Мо Цзинли, Лэй Чжэньтин и даже Су Цзуйдие не вызывали столько неприязни, сколько эта женщина. Су Цзуйдие была в худшем случае самовлюбленной, эгоистичной и бесстыдной. Эта же Лю-гуйфэй и вовсе не знала, что такое стыд. Су Цзуйдие была убеждена, что Мо Сюяо всё ещё любит её, поэтому с полной уверенностью донимала его своим вниманием. Лю-гуйфэй же прекрасно знала, что Мо Сюяо не испытывает к ней ни малейшего интереса, но всё равно продолжала свято верить, будто лишь она одна достойна его, и что они с Мо Сюяо «нанизанный жемчуг и соединенный нефрит»7, пара, созданная самими небесами. Какую же стойкую, вплоть до извращенности, психологическую закалку нужно иметь для этого.
___________________________________
- Идеальная пара, созданная небесами (佳偶天成, jiāǒu tiānchéng) — идиома, означающая супругов, идеально подходящих друг другу. ↩︎
- Хвастаться без тени смущения (大言不惭, dàyán bùcán) — говорить высокопарно и хвастливо, не испытывая стыда. ↩︎
- Иметь глаза, но не узнать гору Тайшань (有眼不识泰山, yǒu yǎn bù shí Tài Shān) — не узнать влиятельного или выдающегося человека. ↩︎
- Лесть пришлась не к месту (马屁拍在了马蹄上, mǎpì pāizài le mǎtí shàng) — идиома, означающая неудачную попытку подлизаться, которая привела к обратному результату. ↩︎
- Не впитывать ни масло, ни соль (油盐不进, yóu yán bù jìn) — метафора для человека, который упрям и не поддается никакому влиянию или уговорам. ↩︎
- Помыслы старого пьяницы направлены вовсе не на вино (醉翁之意不在酒, zuì wēng zhī yì bù zài jiǔ) — иметь скрытые мотивы, преследовать иную цель. ↩︎
- Нанизанный жемчуг и соединенный нефрит (珠聯璧合, zhū lián bì hé) — идеальное сочетание, прекрасная пара. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
