Мать в моих снах выглядит так, как в те времена, что остались в моей памяти самыми прекрасными. На ней кимоно с чёрными хакама в серую полоску для выходов в свет, будто она как раз собирается уходить. Она сидит в жилой комнате, достаёт из-за пояса кисет и курит, а в следующий миг она уже снаружи, идёт босиком в гэта-азума. Волосы уложены в стиле листа гинкго, в них воткнуты коралловые шпильки и костяной гребень, инкрустированный перламутром. Причёска видна столь отчётливо, но лица её не разглядеть. Возможно, мать была мала ростом, потому и не видно. Однако это точно была мать. К сожалению, она не смотрела на меня и не заговаривала со мной, и я тоже с ней не говорил. Должно быть, она шла навестить родственников в районе Ёкоами. Я помню лишь эту минуту сна, всё остальное стёрлось.
Проснувшись, я, словно пережёвывая жвачку, вновь и вновь вспоминал приснившуюся мать. Должно быть, во сне ожило какое-то детское впечатление. Странно то, что мать осталась такой же молодой, какой была тогда, а я — в своём нынешнем старческом обличье. Я выше матери ростом, поэтому смотрю на неё сверху вниз. И всё же я чувствую себя ребёнком, а мать — матерью.
Мать знала о рождении внука Дзёкичи, но она скончалась, когда Дзёкичи было пять лет, так что она никак не могла знать Сацко, вышедшую за него замуж. Против их брака яростно выступала даже моя жена; если бы мать была жива, то, боюсь, она тоже была бы против. В конце концов, женитьба на танцовщице была просто немыслима. Однако они не только поженились, но её собственный сын вдобавок увлёкся невесткой и, чтобы получить дозволение ласкать её, заплатил три миллиона. Если бы мать об этом узнала, то наверняка лишилась бы чувств от изумления. А если бы и отец был жив, то и меня, и Дзёкичи выставили бы вон из дома. Но как бы мать посмотрела на красоту Сацко?
Говорят, в молодости мать была красавицей. Я смутно помню её тогдашнее очарование. Сравнивая мать и Сацко, я нахожу, что между ними огромная пропасть. С двадцать седьмого года Мэйдзи по тридцать пятый год Сёва телосложение японцев изменилось до неузнаваемости. Ноги матери тоже были прекрасны, но, глядя на ступни Сацко, понимаешь, что их красота совершенно разная, будто это ноги не одной и той же японской нации. Ступни матери были такими крошечными и изящными, что могли уместиться на ладони, а при ходьбе она ставила их носками внутрь, и походка её была грациозна, как движения лебедя. В эпоху Мэйдзи все женщины ходили именно так. Ступни же Сацко длинные и стройные, словно «ивовая бабочка», и это предмет её величайшей гордости. Ступни матери были плоскими; когда я вижу ноги бодхисаттвы Каннон в храме Сангацу-до в Наре, я всегда вспоминаю ноги матери.
В прежние времена способы наносить макияж были крайне просты. Замужние женщины, как правило, после восемнадцати лет сбривали брови и чернили зубы. После середины эпохи Мэйдзи этот обычай постепенно исчез. Что бы почувствовала Сацко, увидь она мать тех лет? Сацко завивает волосы, носит серьги, пользуется помадой разных цветов, подкрашивает брови, наносит тени и носит накладные ресницы. О маникюре и говорить нечего. И это всё те же японцы — за шестьдесят с лишним лет произошли такие колоссальные перемены; похоже, я и впрямь зажился на этом свете, раз застал столько бесчисленных метаморфоз. Мать наверняка и представить себе не могла, что спустя тридцать три года после её смерти в третьем году Сёва её сын превратится в такого безумца — что он, позабыв о стыде, будет одержим женой собственного внука и, более того, не колеблясь, пожертвует интересами жены и детей ради любви этой женщины. Нет, даже я сам никак не ожидал, что стану таким.
12-е число. …Около четырёх часов дня вошли жена и Рикуко. Давно я не видел Рикуко. После того как в июле я отказал ей в просьбе одолжить денег, она во мне разочаровалась и старалась меня избегать. Раз сегодня она пришла вместе с женой, на то должна быть причина.
— На днях дети вас побеспокоили.
— Что-то случилось? — прямо спросил я.
— Да нет, ничего особенного…
— Вот как. Дети очень милые.
— Спасибо. Этим летом они прекрасно повеселились.
Тут вмешалась жена:
— Рикуко кое-что узнала и хочет тебе рассказать.
— Вот как?
— Ты ведь помнишь Ютания?
— Того Ютания, что уехал в Бразилию?
— Помнишь сына Ютания? На свадьбе Дзёкичи они с супругой представляли его отца…
— Как я могу всех упомнить? Что с ними?
— Пусть Рикуко тебе расскажет.
Эти двое, стоявшие передо мной, грузно опустились на диван. Рикуко, которая всего на четыре года старше Сацко, но уже приобрела фигуру женщины средних лет, затараторила:
— На днях, на следующий вечер после нашего возвращения из Каруидзавы, то есть 25-го числа прошлого месяца, в Коракуэне был боксёрский поединок, вы ведь знаете?
— Откуда мне знать.
— В общем, был матч. Супруги Ютания пришли пораньше, хотели занять места впереди. Перед самым началом они увидели стройную даму: в одной руке она держала сумочку цвета верблюжьей шерсти, а другой поигрывала ключами от машины. Она вошла в зал и села прямо рядом с ними. Угадайте, кто это был?
— Супруга Ютания видела Сацко на свадьбе. Она сказала: прошло уже семь или восемь лет, может быть, та меня и не помнит, но я её забыть никак не могу, она столь незаурядно выглядит, стала ещё краше, чем прежде. Я только хотела с ней поздороваться, как рядом с Сацко сел какой-то незнакомый мне мужчина. Похоже, они близкие знакомые, он нежно о чём-то с ней беседовал. Вот я и не решилась заговорить.
— Супруга Ютания сразу заметила на руке у Сацко сверкающее кольцо с «кошачьим глазом». Поскольку Сацко сидела справа от неё, кольцо на левой руке было видно как на ладони. По словам супруги, такой огромный «кошачий глаз» редко встретишь — в нём добрых пятнадцать карат, не меньше. Ни я, ни мама никогда не видели этого кольца у Сацко. Когда же она его купила?
— Я вспомнил, как во времена премьер-министра Киси Нобусукэ поднялся шум из-за того, что он купил «кошачий глаз» во Французском Индокитае. В газетах тогда писали, что камень стоит два миллиона. Если там за него просили столько, то после ввоза в Японию цена, вероятно, выросла вдвое. Получается, камень Сацко стоит баснословных денег.
Тут вставила слово жена:
— Наверняка кто-то ей его купил.
— В общем, камень сиял так ослепительно, что супруга Ютания глаз не могла отвести, всё смотрела и смотрела. Должно быть, Сацко это заметила, достала из сумочки сетчатые перчатки и надела их. Однако это не только не скрыло сияния, а наоборот — сквозь ячейки сетки камень заиграл ещё ярче. Похоже, это были французские плетёные перчатки, к тому же чёрные — чёрный цвет ещё сильнее подчеркнул красоту драгоценного камня. Возможно, Сацко надела их именно ради этого эффекта. Супруга сказала, что в тот вечер матч совсем не смотрела, только и делала, что глядела на кольцо в этой перчатке.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
