— Ты правда ничего не помнишь?
Два часа спустя Гуй Сяо, сидя на пассажирском сиденье его машины, всё же не удержалась от вопроса.
— Помню тот период времени и задание, но людей — нет, — Лу Яньчэнь упёрся левым локтем в оконное стекло, подпирая голову, и вращал руль правой рукой. — Тогда было больше двух тысяч пассажиров, лица не запомнить.
К тому же в то время свирепствовали террористы, их отряд перебросили туда временно. Сроки поджимали, задача была срочной: нужно было и избежать массовой давки, и выявить преступников, решивших воспользоваться суматохой. В ушах стояли крики и рёв, страх и ругань, перед глазами мелькали искажённые ужасом лица — каждый отчаянно пытался пробиться в безопасное место, каждый боялся, что его собьют с ног в толпе, и инстинктивно отталкивал всех вокруг, ища путь к спасению.
В такие моменты ему было не до того, чтобы подмечать особенности чьих-то черт лица, длинные были волосы или вьющиеся…
Гуй Сяо подумала, что в этом есть смысл.
Она отвернулась к окну, где по-прежнему расстилалось бескрайнее море машин. Их автомобиль и машина двоюродного брата друг за другом выехали из жилого комплекса, собираясь поужинать на улице Цзиньбао недалеко от дома Гуй Сяо, но их разделило перекрытие дорог из-за оцепления.
Брат уже добрался до места, а они с сотнями других машин всё ещё ждали на украшенной гирляндами улице. Сидань.
— В старшей школе я часто приходила сюда гулять, — Гуй Сяо указала налево от Лу Яньчэня. — Либо сюда, либо на вещевой рынок рядом с зоопарком. У меня есть двоюродная сестрёнка, которая мастерски умеет торговаться, с ней всегда удавалось сэкономить кучу денег. А тот двоюродный брат, которого ты видел сегодня, в детстве был настоящим хвостиком — мы не хотели брать его с собой, оставляли дома, а он потом ревел и жаловался родителям.
Лу Яньчэнь положил руку на край окна, подставив лицо холодному ветру, и рассматривал плотные толпы пешеходов и разнообразные огни: свет небоскрёбов, придорожные фонари и бесконечные вывески магазинов.
Вот оно — то самое «процветание и стабильность», которые он и его братья по оружию защищали на границе ценой своих жизней.
Мирская суета была здесь повсюду, но для Лу Яньчэня она оставалась чужой.
В юности он жил на дальней окраине Пекина и редко выбирался в центр, потом поступил в университет в Нанкине, а на втором курсе ушёл в армию на целых десять с лишним лет. Если не считать того раза, когда он ненадолго вернулся в Пекин после того, как Гуй Сяо предложила расстаться, он здесь действительно больше не бывал. Поэтому знание Лу Яньчэнем знаменитых торговых районов города, где он был прописан, близилось к нулю.
Почему «близилось»?
Потому что вчера вечером он изучил карту, прокладывая маршрут от аэропорта до дома классного руководителя, а затем к дому Гуй Сяо.
Вскоре ограничения на дорогах сняли.
Поток машин всё равно двигался медленно, в навигаторе то и дело возникал монотонный мягкий голос робота, предупреждающий о дорожной обстановке. Путь от перекрёстка Сидань до подземной парковки ресторана на улице Цзиньбао занял ещё полчаса.
Гуй Сяо хотела позвонить брату и сказать, чтобы они начинали заказывать блюда. Опустив голову в поисках номера, она почувствовала, как волосы соскользнули на плечо. Поправляя их, она заметила, что он смотрит на неё.
— Я позвоню Пань Хао, — сказала она.
— Позвони на пять минут позже.
— …Хорошо.
В машине воцарилась тишина. Она чувствовала, что ему нужно что-то сказать, и ждала, гадая, насколько длинной будет речь, к которой он так долго готовился. Но в итоге прозвучала лишь одна фраза:
— С тем делом Чжао Миньшань покончено.
Каждое слово словно заиграло, разливаясь по салону машины.
Гуй Сяо едва заметно улыбнулась, и на душе у неё мгновенно стало невероятно хорошо.
Лу Яньчэнь видел, как она улыбается, опустив голову, и как улыбка не сходит с её лица, когда она смотрит в окно. Он ясно чувствовал её радость.
Несмотря на простоту этой фразы, процесс был долгим и запутанным.
Мать Лу Яньчэня, обладая мягким сердцем, несколько раз ездила в автомастерскую уговаривать Лу Яньчэня ради Чжао Миньшань, но он каждый раз холодно давал отпор. Зато отец Лу Яньчэня, едва услышав, что сын собирается отдавать долг и при этом не просит его денег, а в деле участвуют самые богатые и влиятельные в городке супруги Цинь Фэн, просто хлопнул в ладоши и заявил, что умывает руки. В итоге только Чжао Миньшань никак не могла взять в толк, почему Лу Яньчэнь, бедный солдат и бобыль, предпочитает вернуть больше миллиона, чем жениться на ней. Она никак не могла переступить через это препятствие в своей душе и не давала согласия.
Лу Яньчэнь в этом вопросе был непоколебим: долги надо возвращать — это закон жизни. А всё остальное не имеет значения.
Он не считал, что семья Чжао в чём-то сильно провинилась — максимум, они слишком сильно хотели выдать дочь замуж и думали, что человек, только что вернувшийся со службы, наверняка спешит обзавестись женой. Они полагали, что это доброе дело. Но он действительно не мог на ней жениться. Если Чжао Миньшань хотела тянуть время — пусть тянет, ему было всё равно, сколько лет пройдёт, свадьбы всё равно не будет.
И эти слова действительно попали в её больное место.
В конечном счёте от затягивания проигрывала только сама Чжао Миньшань. Для неё Лу Яньчэнь не был тем, кого она любила до беспамятства, а промедление лишь тратило её время и порождало лишние слухи.
В тот вечер, когда Цинь Фэн передал весточку о том, что Чжао Миньшань согласна расторгнуть помолвку, Лу Яньчэнь тут же принял ледяной душ и, не смыкая глаз всю ночь, разобрал три машины. А ранним утром повёз ребёнка кататься.
Объезжая лавочку за лавочкой в городке, он искал ту самую забегаловку с лапшой даосяомянь, которую когда-то больше всего любила Гуй Сяо.
Спустя столько лет она всё ещё работала, только переехала в другое место, но помещение осталось таким же просторным.
Ребёнок, услышав, что эту лапшу любит тётя Гуй Сяо, тоже ел с удовольствием.
Хозяин узнал Лу Яньчэня и первым же делом спросил о его тогдашней спутнице:
— Раньше ты часто приводил с собой девчушку, такую хорошенькую… Она так любила острое, на одну чашу лапши могла вылить почти полбутылки моего соуса чили. Жара стояла несусветная, я смотрел, как она ест, и сам потом обливался потом.
Хозяин добродушно смеялся, и Лу Яньчэнь, слушая его, тоже улыбался.
Ему казалось, что у хозяина отличный глаз, раз среди стольких студентов-посетителей он запомнил именно Гуй Сяо.
…
По радио играла какая-то старая песня.
Гуй Сяо откинула голову на спинку сиденья и повернулась к нему. В машине потемнело, как только заглох мотор, хотя на парковке было светло. Лу Яньчэнь расстегнул ремень безопасности и, оказавшись против света, посмотрел на неё в ответ.
Гуй Сяо прикусила губу, снова улыбаясь.
Эта улыбка, отразившаяся в его глазах, заставила его невольно потянуться к ней:
— Так рада?
— Конечно, рада. Почему ты не сказал мне раньше? — с аэропорта до дома учителя Цинь Сяонаня и до этого места прошло почти шесть часов, а он заговорил об этом только сейчас.
— Днём мы занимались с вами делами, было не к месту.
Ей эти слова показались неправильными, и она, сбитая с толку, тихо заметила:
— Это тоже важное дело.
Она почувствовала, как его ладонь обхватила её шею сзади.
Гуй Сяо замолчала, сердце её забилось часто-часто… Она затаила дыхание, с трудом сдерживая волнение.
В его чёрных зрачках застыло её отражение:
— Гуй Сяо?
…
Гуй Сяо шмыгнула носом. Его ладонь на её затылке с силой притянула её к нему, и прежде чем она успела что-то сказать, он склонился и накрыл её губы своими, ворвавшись в её рот с терпким привкусом табака…
Его рука за её ухом стала влажной от пота — то ли его, то ли её.
Всё вокруг заполнил его запах — то самое чувство, по которому она скучала больше всего. Каким бы резким и нелюдимым он ни казался окружающим, лишь Гуй Сяо знала — его поцелуи были нежными.
Гуй Сяо не целовалась ни с кем другим, но видела достаточно в кино и читала в книгах, однако нигде не могла найти того ощущения, что дарил ей Лу Чэнь.
И манера поцелуя, и то, как он обнимал — всё давало почувствовать, что этот мужчина боится причинить тебе хоть малейшую неловкость или дискомфорт. Поэтому она до сих пор твердила всем, что больше всего любит нежных мужчин.
Эту нежность мог прочувствовать только самый близкий человек.
Лу Яньчэнь ощутил её ответ, его рука снова и снова ласково скользила по её спине сверху вниз. В его крови пульсировало то самое чувство, которое он вспоминал сотни и тысячи раз. Оно было не подвластно описанию, и он называл его просто: Гуй Сяо.
…
То расставание с Гуй Сяо, без всяких преувеличений, едва не стоило ему жизни, и до сих пор в сердце жил страх.
Если бы в то время он не был в армии, где тренировки шли с утра до ночи, и если бы внезапные сборы не отнимали всё личное время, страдать пришлось бы ещё сильнее. И неважно, была ли это выжженная солнцем пустыня, залитая ливнем степь или непроглядная чаща в горах — весь этот опыт помогал ему раз за разом вымывать имя Гуй Сяо из памяти…
Говорят, что мужчины не проливают слёз по пустякам, но из-за Гуй Сяо он плакал по-настоящему.
Это не было громким рыданием, он не терял головы — не было никаких театральных и раздирающих душу сцен, даже он сам не ожидал, что всё будет именно так. Когда она сказала, что они расстаются, он звонил ей снова и снова, а она раз за разом сбрасывала вызов, не давая ему возможности сказать и пары слов. В приграничных районах дисциплина была строгой, рядовым солдатам запрещалось пользоваться мобильными телефонами, и у него не оставалось иного способа связаться с ней, кроме звонков.
После нескольких таких попыток он сдался, боясь, что если будет звонить слишком часто, её отругают родные. Лишь спустя полгода после расставания ему наконец представился случай приехать в Пекин, но уже на следующий день нужно было возвращаться.
В ту ночь Гуй Сяо всё так же отказывалась с ним видеться.
Домой он не пошёл, да и идти ему было некуда, поэтому он бесцельно бродил у вокзала, коротая время в «добровольном патруле». Он ходил туда-сюда с глубокой ночи до самого рассвета, и когда поднял голову, чтобы посмотреть время на больших часах, в глазах внезапно защипало и стало горячо.
Никто этого не заметил, но он-то знал: он действительно плакал.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
