У Лу Яньчэня был особый статус, поэтому рапорт о выезде за границу не одобрили.
Мать Цинь Сяонаня с большим трудом согласилась и пообещала привезти вещи на поезде в Эрлянь-Хаот, но в итоге нарушила обещание. Как Гуй Сяо ни убеждала её по телефону, всё было бесполезно; казалось, будто это она — настоящая мать Цинь Сяонаня, что очень раздражало и её саму, и Лу Яньчэня.
К счастью, в конце концов командир батальона, воспользовавшись своим влиянием, добился «особого распоряжения», и Цинь Сяонаню оформили новую домовую книгу по месту дислокации части. В этой книге главой семьи значился сам Цинь Сяонань; на развороте этой коричнево-красной кожаной книжицы было имя лишь одного этого ребёнка.
Как ряска на воде под ветром.
Перед возвращением в Пекин Гуй Сяо позвонила Мэн Сяошань.
Цинь Сяонань уснул, и они решили не возвращаться, перекусили чем придётся и поехали прямиком к Гуй Сяо.
У Лу Яньчэня на ближайшие пару дней были дела, и он договорился с Мэн Сяошань, что через два дня заберёт Цинь Сяонаня, соберёт вещи и перевезёт ребёнка к Гуй Сяо, чтобы тот мог здесь учиться. Что же касается его самого… он совершенно спокойно сказал ей, что свадьба обязательна, ведь с самого начала они не принимали никаких мер предосторожности, а значит, чем скорее, тем лучше.
Но сперва нужно было решить проблемы двух семей.
А сегодня вечером — просто вернуться домой.
Лу Яньчэнь был здесь впервые.
Квартира Гуй Сяо была небольшой, двухуровневой: на нижнем этаже располагались кухня, гостиная, большая рабочая комната, гостевая и санузел. На верхнем этаже было две комнаты: спальня с ванной и ещё одна, которая раньше служила кабинетом, а с приездом Цинь Сяонаня стала его детской.
Планировка была скромной, но район — отличный. В своё время один мелкий босс, увидев квартиру, во что бы то ни стало хотел выкупить её по цене выше рыночной. Гуй Сяо ни в какую не соглашалась: это было её жильё на старость, она уже даже продумала, какой ремонт сделает, когда ноги станут плохо ходить…
— Иди посиди на диване, я налью тебе воды.
Гуй Сяо пошла открыть вентиль воды, а когда вернулась, его уже не было в комнате.
Несколько сумок в гостиной были открыты, из ванной доносился шум воды. Она пошла на звук.
Лу Яньчэнь каким-то образом нашёл таз, которым она обычно пользовалась, открыл кран и развёл средство для стирки. Струя воды била прямо ему в ладони и стекала на дно, пена поднималась густыми волнами. У его ног горой лежала одежда. Не оборачиваясь, он спросил:
— Разбери вещи, что и как стирать?
Гуй Сяо принялась перебирать вещи, откладывая в угол то, что нужно в химчистку.
Джинсы и неприхотливую одежду можно было бросить в машинку…
— Вот это я сама постираю.
Это было нижнее бельё, которое в части стирать было неудобно…
Лу Яньчэнь кивнул:
— Умеешь?
«Что за вопрос, конечно умею, с самого детства, ясно?»
— Угу.
Лу Яньчэнь ничего не сказал, положил бельё замачиваться и добавил:
— Иди сюда, научи меня пользоваться машинкой.
Гуй Сяо отозвалась и принялась объяснять основные функции — она и сама знала только самые простые. В сложных она не разбиралась, да и нужды в них не было, поэтому рассказала в общих чертах.
— А где инструкция?
— …Завтра поищу.
Лу Яньчэнь посмотрел на неё ещё немного и сдавленно усмехнулся.
За эти годы у него выработалась привычка: если он за что-то брался, то должен был изучить это досконально, едва ли не разобрать на части и собрать заново, чтобы чувствовать себя спокойно. Но рассчитывать на то, что она найдёт бумажку, не стоило. Он посмотрел на модель — в интернете инструкция наверняка найдётся.
Так что первые два часа своего первого вечера в её доме Лу Яньчэнь провёл за работой.
Начал со стирки, потом протёр мебель в каждой комнате, вымыл полы, перемыл всё на кухне…
Куда бы он ни шёл, Гуй Сяо тенью следовала за ним, наблюдая и болтая. В какой-то момент она не выдержала:
— Да оставь ты, на следующей неделе придёт помощница и всё уберёт.
Лу Яньчэнь будто и не слышал: он вскипятил воду и ошпарил все полотенца.
Совершенно не боясь кипятка, он голыми руками выуживал их из горячей воды и выжимал:
— Иди, вешай.
Гуй Сяо одно за другим развесила полотенца на места.
Вернувшись, она увидела его у кухонной плиты: Лу Яньчэнь, опершись руками о край мраморной столешницы, ждал, пока закипит новая кастрюля воды.
Сверху лился свет лампы, впереди мерцал огонь. Веяло особым домашним уютом.
Гуй Сяо подошла ближе, заглядывая в кастрюлю, где вот-вот должна была закипеть вода.
Так было и в детстве: всякий раз, когда он работал, она стояла рядом и смотрела, время от времени виновато бормоча что-то, немного мучилась совестью, а потом продолжала наблюдать за его трудом. Хай Дун как-то подшутил над этим, сказав, что его младшей сестрёнке на роду написано жить в своё удовольствие. Сам же Лу Яньчэнь не видел в этом ничего плохого: пока он готов был её баловать, всё шло своим чередом — каждому горшку своя крышка, так уж суждено.
Впрочем, будь на её месте кто-то другой, он вряд ли проявил бы такое рвение.
Языки пламени лизали дно кастрюли, обдавая жаром её ладони.
— Откуда ты так хорошо знаешь мой дом?
Он ответил небрежно:
— Угадал.
Увидев, что она держит руки слишком близко к огню, он, боясь, что она обожжётся, притянул её руку к себе и принялся лениво разминать её левую ладонь. Правой рукой он машинально крутил за ободок стеклянный стакан.
Ждал, пока закипит вода.
Рука Гуй Сяо от его прикосновений раскраснелась и стала горячей; напряжение между ними росло, будто подожгли фитиль, и искры, потрескивая, бежали к самому сердцу. Свет лампы над головой померк, а когда его губы коснулись её, она затаила дыхание. Сердце бешено колотилось, тело невольно обмякло, и она нежно прильнула к нему.
В близости усталых людей есть нечто от прильнувших друг к другу раненых зверей — в душе становится тепло, словно какой-то ледяной осколок внутри начал таять и растекаться всё шире… Но он лишь поцеловал её и отстранился:
— Сначала закончу дела, потом нужно будет поговорить.
Она тихо отозвалась:
— Угу.
Лу Яньчэнь заметил её недовольство, включил вытяжку и закурил. Шум заполнил уши, вода забурлила. Не теряя времени, он побросал посуду и палочки в чистую кастрюлю.
Подняв кастрюлю, он с сигаретой в зубах покосился на неё и невнятно проговорил:
— Иди скорее, а то обрызгаю.
Гуй Сяо наконец-то выставили из кухни. Она переоделась в удобную пижаму, взяла плед и устроилась на диване с ноутбуком. Долгая дорога давала о себе знать, веки смыкались от усталости, и она уснула, так и не дождавшись его.
Сколько она проспала — неизвестно, но сквозь плед её обняли чьи-то руки. В комнате было темно, он выключил свет.
Лу Яньчэнь нащупал её ступни, высунувшиеся из-под пледа, — они были ледяными.
— Переляжешь в кровать?
Он обхватил её ступни ладонями и начал растирать их. После целого вечера в горячей воде его руки были необычайно мягкими и тёплыми, почти лишившись привычной грубости. Её ножки были маленькими, а его пальцы — длинными, он легко обхватывал их целиком, но всё равно где-то просачивался прохладный воздух. Тогда он просто прижал её ступни к своей груди, согревая. Гуй Сяо шевельнула ногой, упираясь в него…
Она резко отстранилась, окончательно проснувшись:
— …Шея так болит, — её шейные позвонки и раньше доставляли хлопот, а после сна в такой позе она и головы поднять не могла. — Ты ведь хотел о чём-то поговорить?
Лу Яньчэнь некоторое время пристально смотрел на неё.
— Сейчас у меня есть два варианта с работой. Первый — забрать деньги и уйти. С учётом накоплений за все эти годы я точно покрою все долги, ещё и останется на свадьбу и на то, чтобы открыть свою автомастерскую, — медленно произнёс он. — Есть и второй путь: остаться на службе. Тогда такой суммы сразу не будет, и тебе придётся ждать ещё два года, пока я расплачусь с долгами, и только потом мы сыграем свадьбу.
Договорив, он немного помолчал и продолжил:
— Эта работа стабильна, но опасна. Буду обучать сапёров, а также выезжать на оперативную поддержку, — он подбирал слова осторожно и кратко, — если возникнет необходимость.
Под этим условием подразумевалось: в критических ситуациях потребуются именно такие, как он — люди с огромным боевым опытом.
— Тебе слишком расточительно заниматься ремонтом машин, — Гуй Сяо всерьёз задумалась, как лучше выразить свою мысль.
В тот день, когда они обедали в столовой его части и все пили вино, она благоразумно не мешала, а наоборот, наслушалась от Гао Хая рассказов об их буднях. Их командир Лу свободно владел английским, монгольским и русским; бойцы его отрядов были мастерами ведения боя в трёх стихиях: на воде, на земле и в воздухе. Сам он умел обезвреживать бомбы, чертить карты, рисовать портреты… Кровь таких людей горяча, а сердца преданы Родине.
Если остудить его кровь и вырвать сердце — это будет уже не он.
— Если бы ты захотел, чтобы я пошла в эту сферу, думаю, у меня бы ничего не вышло. У меня слабая психологическая подготовка: тогда на вступительных экзаменах я просто струсила, на первом же испытании в голове полчаса была полная пустота, прежде чем я пришла в себя… Но если этим займёшься ты, я совершенно не против. Наше расставание в школе отличалось от нынешнего: тогда были особые обстоятельства, да и мы были маленькими. Стоило только подумать, что тебя может не быть рядом годы, а то и десятилетия, и я просто не могла этого вынести. Не вини меня…
— И не винил.
Никогда.
Боль была, но вины — нет.
Гуй Сяо ещё немного понежилась в его объятиях и решила, что спать на диване тоже неплохо. Лу Яньчэнь поднёс к её губам чашку и дал отхлебнуть — это был недавно заваренный пуэр. Смакуя вкус, она подумала: «Прекрасно, он вовсе не антитеррором занимается, а уголовным розыском: даже в том, где стоят банки с чаем и какой именно в них сорт, разобрался досконально».
— С чего это ты решил заварить чай?
— Пить захотелось.
На самом деле он заметил, что с самого возвращения она искала в холодильнике напитки и совсем не пила горячей воды, поэтому специально заварил чай для неё.
— Если тебе нравится пуэр, — Гуй Сяо, которой тёплая вода смягчила горло, обрадовалась, — я завтра раздобуду побольше хорошего чая.
Лу Яньчэнь усмехнулся. Видя, что она довольна, и поняв, что в важном вопросе они достигли согласия, он не стал больше медлить. Он взял её за подбородок и поцеловал. Аромат пуэра смешался во рту, на губах и языке. Истина познаётся на практике; теперь он понимал, почему, когда семьи приезжали в часть, в чью бы дверь ни постучали, всегда натыкались на нежничающую в постели парочку…
Его обжигающее дыхание коснулось её уха.
Он откинул плед, и бахрома по краю щекотнула шею Гуй Сяо.
— …Я же спать хочу.
Лу Яньчэнь усмехнулся и коснулся рукой своего ремня:
— Не хочешь?
…
Гуй Сяо уже некогда было думать, какой же он невыносимый. Сердце бешено колотилось, и она бессвязно отозвалась:
— Хочу, хочу…
…
Когда она снова проснулась, то обнаружила, что спит на диване, завернувшись в одеяло из своей спальни. Вчера они так измотались, что она наотрез отказалась подпускать к себе Лу Чэня, и в итоге они вдвоём проспали на диване всю ночь. Опершись на руки, она приподнялась и огляделась, но его уже не было.
На столе стояли слепленные пельмени, ещё сырые, прижатые запиской. Рядом стояли уксус и острый соус. Гуй Сяо помнила, что соус у неё дома давно закончился — должно быть, он сходил и купил его.
Слова на бумаге были простыми: «Ушёл отмечаться, вернусь вечером. Лу Чэнь».
Она хорошо знала почерк Лу Яньчэня в прошлом, но то, что она видела на листке сейчас, казалось написанным чужой рукой. Те, кто служил в армии, часто тренировали почерк — такая традиция была во многих местах, и их письмо становилось чётким и твёрдым, как по шаблону. Вероятно, это ещё одно изменение за те десять с лишним лет. Неуловимое, но изменилось всё.
Но два иероглифа «Лу Чэнь» были настоящими, выведенными в подписи.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
