Моя жена, Фу-эр.
Обычно, принимаясь за письмо, я представляю, будто вижу тебя перед собой. Но сейчас мне хочется лишь одного — чтобы тебе никогда не пришлось развернуть это послание.
Не потому, что я не думаю о тебе или не хочу с тобой встретиться. Просто если ты читаешь эти строки, значит, я оказался бессилен, нарушил наше прежнее соглашение и не сдержал обещание, которое когда-то тебе дал.
Я помню нашу разлуку в середине лета. Ты тогда была печальна и подавлена, и я не смог этого вынести. Поэтому тихо сказал тебе, что вскоре непременно заберу тебя с собой.
В тот момент я всё еще позволял себе надеяться и лишь молился, чтобы Небо исполнило мое желание. Но теперь наступила осень. Я один нахожусь в отдаленном уголке юго-запада, в убогой комнате, где догорает свеча, а ночная капель мерно отсчитывает часы до рассвета. С каждым ударом я понимаю, что больше нельзя обманывать себя. Поэтому сегодня ночью я взял кисть и начал писать.
Обычно, когда я берусь за кисть, тысяча слов сама собой складывается в единый поток. Но сегодня ночью мысли застывают, а рука становится тяжелой. В сердце у меня столько слов, что я не знаю, как перенести их на бумагу.
Я до сих пор помню ту ночь двухлетней давности. Всё было так же, как сейчас: я один ночевал на постоялом дворе и не мог уснуть. Поднявшись с постели, я зажег лампу и взял в руки книгу.
Вдруг мне послышался твой голос. Я решил, что это сон. Но, открыв дверь, увидел тебя — растрепанную, босую, в беспорядочной одежде, похожую на испуганного зайчонка. Ты бросилась ко мне, прижалась к груди и долго не хотела отпускать.
Тогда я был потрясен и счел это происшествие странным и нелепым. Но теперь, оглядываясь назад, понимаю, что именно с той ночи началось счастье всей моей жизни. Я до сих пор отчетливо вижу тебя перед собой и словно чувствую возле себя аромат твоего дыхания.
С детства я читал труды философов и мудрецов, хорошо знал наставления древних, всегда почитал приличия и старался хранить чистоту помыслов.
Но, как бы широко ни образовывала меня ученость и как бы крепко ни связывали ритуалы, нарушить мой покой суждено было одной-единственной женщине — тебе.
Вспоминаю те несколько месяцев в Удине, когда мы жили под одной крышей. Ты была хитрой, озорной и непослушной, а я этого не любил и часто тебя отчитывал.
Как же я мог тогда не понимать, что мне самому это нравилось?
После нашей свадьбы, в тепле благоухающих покоев, под тихий шепот за шелковыми занавесями, я разглядел тебя по-настоящему и понял, что в тебе прекрасно всё.
В «Истории Хань» рассказывается, что, когда Лян Хун возвращался домой, его жена готовила ему еду и не смела поднять на него глаз. Каждый раз она подавала поднос, держа его на уровне бровей, и этот рассказ стал легендой на века.
Но я не завидую Лян Хуну. Мне дороже твоя вольная, избалованная и немного глуповатая непосредственность. Даже если тогда она порой выводила меня из себя, теперь я понимаю, что больше всего на свете хочу вернуть именно ее, но уже не смогу.
Боюсь, в этой жизни мне больше не доведется увидеть, как ты капризничаешь, и услышать, как ты зовешь меня «старшим братом». Лишь теперь я понял, насколько глубоко может проникнуть сожаление.
Когда я был ребенком, мой отец наставлял меня и моих братьев. Он говорил, что благородному мужу нелегко идти по прямому пути, но нужно соблюдать ритуалы и следовать долгу.
Когда-то я был с ним полностью согласен. Но теперь понимаю, что самое трудное в этом мире — это не совершать поступки благородного мужа. Самое трудное — решить, что делать, когда на одной стороне стоишь ты, а на другой — прямой путь, ритуалы и долг.
В конце концов я нарушил обещание. Не сдержал слова, данного тебе в тот день, и не вернулся на юг, чтобы забрать тебя. Я предал твое ожидание.
Завтра я должен отправиться в путь и сделать то, что обязан сделать. Это может стоить мне жизни. Но я иду навстречу опасности не ради мирской славы и не потому, что люблю тебя меньше кого-либо другого.
Просто человек, живущий между Небом и землей, иногда обязан совершить определенный поступок.
Ныне настал именно такой момент. Я не могу отступить. Но в итоге я всё равно предаю тебя.
Любимая, когда-то ты бросилась ко мне, надеясь обрести мою защиту. Сегодня не существует решения, которое спасло бы всех. Я обрек тебя на такую участь.
Если однажды ты узнаешь о моей гибели, ни в коем случае не причиняй себе вреда. И не трать силы на напрасные поиски. Перед государем я совершил преступление, которому нет прощения.
Всю жизнь я занимал высокое положение при дворе, но в действительности оставался лишь человеком с больным телом и тяжелой судьбой. Моя настоящая мать умерла при печальных обстоятельствах, а в юности моя репутация была запятнана. Я был человеком, которого преследовало несчастье.
И всё же ты не отвернулась от меня и два года была рядом. Мне хватит этих лет, чтобы до конца жизни хранить в сердце радость, которую ты мне подарила. Если же мне суждено умереть, значит, такова моя судьба.
Единственное, о чем я жалею, — что больше не смогу защищать твой покой и счастье.
К счастью, я всё устроил заранее. Пусть я и не смогу лично заботиться о тебе до конца твоих дней, думаю, ты всё же сумеешь прожить спокойно. Тебе больше не придется жить в постоянном страхе, опасаясь, что тебя превратят в беззащитную жертву.
Это последнее, что я могу сделать для тебя.
На приложенном листе находится свидетельство о расторжении брачного договора. Сегодня я отпускаю тебя. Отныне тебе больше не нужно обо мне думать.
Ты умна, прекрасна и достойна любви. Если встретишь хорошего человека, можешь сама устроить свою дальнейшую жизнь. Если я когда-нибудь узнаю об этом, то лишь улыбнусь и порадуюсь за тебя издалека.
На этом чернила заканчиваются. Береги себя, любимая.
Пэй Юань собственноручно написал в четвертую стражу двадцать седьмого дня восьмого месяца.
Письмо Пэй Юаня состояло из двух частей.
В одной находился этот текст, а во второй — свидетельство о расторжении брачного договора. В тот день Цзяфу разорвала его на кусочки и выбросила.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
