Лю Вэньцзи спросил в ответ:
— Вы можете заткнуть рты людям, но сможете ли вы заткнуть уста всему народу?
Чжао-гун остолбенел.
Лю Вэньцзи посмотрел вдаль, где за густыми черными тучами скрывался дворцовый город. Путь впереди был мутным, он глубоко увяз в трясине, и каждый шаг — будь то вперед или назад — встречал преграды. Лю Вэньцзи закрыл глаза; рука, державшая поводья, слегка дрожала, а на ее тыльной стороне вздулись вены.
Лю Вэньцзи пробормотал себе под нос:
— Меня толкнули прямиком в огненную яму…
Вернувшись во дворец, Лю Вэньцзи доложил императору о том, что произошло сегодня. Лицо императора потемнело, выражение его глаз стало неясным. Погрузившись на мгновение в свои мысли, он принялся утешать Лю Вэньцзи, с негодованием восклицая:
— Лю-гунгун — мой верный помощник, опора государства1, он мне словно второй отец! Разве он такой, каким его выставляют эти простолюдины? В глубине души я всё понимаю, гунгун пришлось натерпеться обид.
Лю Вэньцзи ответил, что не смеет принимать такие слова; его лицо выражало почтение, но оставалось холодным.
Император пожаловал ему множество драгоценностей и роскошных поместий, и только когда на сердце у него стало спокойнее, он снова заговорил о мирных переговорах.
Император желал мира, но история с отправкой господина Лю в Хэси послужила ему уроком, и теперь он не решался продвигать это дело жесткими методами.
Лю Вэньцзи вспомнил, каким взглядом Вэй Шу смотрел на них сегодня — необъяснимо холодным и спокойным, от него становилось крайне неуютно. Те, кто когда-то были с ним в добрых отношениях, теперь превратились в политических врагов, и одна мысль об этом вызывала у него отвращение.
Лю Вэньцзи произнес:
— Разве для такого дела, как мирные переговоры, не лучше ли отправить ланчжуна из ведомства ритуалов седьмого господина Вэй? Хоть седьмой господин Вэй обычно немногословен, он обладает незаурядным красноречием, иначе как бы он справился с ролью посла? Он годами имел дело с этими варварами и знает их лучше всех… Будет лучше, если на переговоры отправится седьмой господин Вэй!
Услышав это, глаза императора заблестели, и он немедленно велел составить указ. Однако император заколебался: боясь повторения истории с господином Лю, он не стал издавать официальный священный указ, а отправил дворцового евнуха с устным повелением в поместье Вэй, чтобы седьмой господин Вэй явился во дворец на аудиенцию.
Вэй Шу сидел в заднем саду своего поместья, погруженный в раздумья. Он сидел под переплетением лоз, и в памяти его смутно всплывали те два дня, когда Чжао Линфэй гостила в его доме много лет назад.
Пока он пребывал в оцепенении, в ворота постучал дворцовый евнух. Слуги привели посланника к Вэй Шу. Младший дворцовый евнух вежливо изложил волю императора: Вэй Шу надлежало явиться во дворец, принять указ и немедленно отправиться в Цзяньнань для ведения мирных переговоров с южными варварами.
Вэй Шу пристально посмотрел на дворцового евнуха и погрузился в раздумья.
На мгновение в его душе зародилось желание согласиться и, затягивая переговоры, выиграть время. Однако он быстро отверг эту мысль. Как только начнутся переговоры о мире, не говоря уже о том, что он сам станет посмешищем, в Цзяньнани нельзя будет возобновить боевые действия — разве не этого на самом деле добивается император?
К тому же император отсылает из столицы верных чиновников одного за другим. Когда все те, кто осмеливается ему противостоять, покинут двор, разве император не станет творить всё, что ему заблагорассудится? В чем тогда был смысл отправки господина Лю в Хэси?
Вэй Шу поднял глаза и отчетливо произнес каждое слово:
— Прошу Бися простить мой грех, но я не могу явиться во дворец, как не могу и отправиться в Цзяньнань.
У дворцового евнуха дрогнули веки.
Мысленно выругавшись на то, какое трудное поручение ему досталось, дворцовый евнух всё же продолжал заискивающе улыбаться:
— Это… мне будет трудно доложить о таком ответе. Это веление Бися, разве ланчжун может отказаться? Должна же быть… должна же быть хоть какая-то причина.
Вэй Шу ответил:
— По причине тяжелой болезни я не в силах прибыть во дворец. Я виноват перед Бися, и сердце моё полно трепета, однако я действительно не могу явиться.
Дворцовый евнух растерялся:
— Болезни?
Вэй Шу, не проронив ни слова, выхватил меч, висевший у него на поясе, и небрежно полоснул себя по предплечью. Острое лезвие рассекло плоть до самой кости, брызнула кровь, которая густой струей потекла вниз по широкому алому чиновничьему одеянию, которое он еще не успел сменить. Цвет форменной одежды стал еще темнее от крови.
Капли крови падали на белоснежную кожу молодого человека; Вэй Шу поднял глаза и посмотрел на дворцового евнуха.
Дворцовый евнух в ужасе отпрянул на три шага, боясь, что этот обезумевший чиновник и его ударит мечом. Посланник воскликнул:
— Ланчжун, поступая так, вы не боитесь, что Бися покарает вас за это преступление?!
Вэй Шу произнес спокойным голосом:
— Что ж, пусть карает. Долг подданного — пожертвовать собой ради пути правителя. У меня давно есть это осознание, но осмелюсь спросить: есть ли оно у Бися?
Тот пролепетал дрожащим голосом:
— Безумие, это безумие… О-оказывается, ланчжун Вэй и впрямь так тяжело болен, я понял… сейчас же отправлюсь во дворец с ответом для Бися.
Тем временем в императорском дворце доведенный до отчаяния император вновь получил от Янь Шана донесения, подобные смертному приговору, касающиеся хода войны в Цзяньнани и требующие немедленного руководства. Стоило императору подумать о том, что Янь Шан может узнать о ссылке своего учителя в Хэси, как его сердце охватывал еще больший ужас.
Почему все чиновники, которых он встречал, были столь непоколебимы и властны?
Янь Шан узнал о событиях в Чанъане лишь пять дней спустя.
Когда Му Ваньяо услышала, что господин Лю отправился в Хэси, первой её реакцией была ярость: она сочла поступок императора еще более нелепым, чем могла себе представить. Вслед за этим она подумала о Янь Шане и, боясь, что ему будет тяжело это перенести, немедленно отправилась к нему.
Янь Шан в это время упражнялся в каллиграфии в кабинете.
Всякий раз, когда на душе у него было неспокойно, он писал крупные иероглифы, чтобы обрести умиротворение. Так было на протяжении многих лет, и теперь почерк Янь Шана разительно отличался от того, каким он был при их первой встрече с Му Ваньяо.
Му Ваньяо смотрела из-за спины на иероглифы, выходящие из-под кисти Янь Шана. Она хорошо помнила, что прежде его письмо было аккуратным, но тяжеловесным и мрачным, со строго выверенной структурой, лишенной истинной эстетики каллиграфии; теперь же штрихи Янь Шана стали глубокими и архаичными, в них скрывалась мощная, непреклонная сила.
Янь Шан обернулся и сказал:
— Я уже знаю о том, что случилось с учителем. Я как раз собираюсь составить прошение и собрать ученых мужей, чтобы вместе выступить в защиту моего учителя и потребовать объяснений от Бися.
Му Ваньяо тихо рассмеялась:
— Вы с учителем снова доведете Бися до исступления. Неужели ты не боишься, что он казнит тебя?
- Опора государства (肱骨之臣, gōng gǔ zhī chén) — дословно «чиновник локтей и костей», метафора для обозначения самого преданного и незаменимого помощника правителя. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
