Чжао Линфэй ворвалась в военный лагерь, радостно неся весть о выпрошенных подкреплениях и провианте. Она хотела сказать всем, что они спасены, но в лагере царила унылая атмосфера, повсюду висели белые траурные флаги.
Люди молча выносили тела и молча перевязывали раны.
Чжао Линфэй растерянно замерла посреди лагеря, как вдруг увидела Янь Сяочжоу. Та вышла из одного шатра, неся чашу с лекарством. Хрупкая девушка стояла перед лагерем, подобно бледному лунному свету — такая призрачная, словно могла рассеяться в любой миг.
— Сяочжоу-мэймэй!
Янь Сяочжоу обернулась. Чжао Линфэй увидела, что её глаза по-прежнему тёмные и чистые, а сама она всё так же спокойна и нежна. Но на сердце у Чжао Линфэй было неспокойно: она чувствовала — что-то не так.
Янь Сяочжоу тихим голосом прервала сомнения Чжао Линфэй:
— Мой второй старший брат вернулся. Если есть вопросы, спроси у него.
Спустя половину шичэня, стоя в главном шатре Янь Шана, Чжао Линфэй оцепенело слушала доклад солдата, которого призвал Янь Шан, о жестокой битве в Большом ущелье.
Солдат был переполнен горем и негодованием:
— Пятьдесят тысяч воинов навеки остались в ущелье! Перед смертью генерал Ян забрал с собой того грозного Умань-вана наньманьцев, и те люди обезумели от ярости. Они выместили свой гнев на теле генерала Яна.
— Среди всех только от генерала Яна ничего не осталось 1, они изувечили его тело до неузнаваемости. Мы не желали, чтобы над генералом так глумились и после смерти, поэтому предали всё чистому огню.
Дрожа, он достал из-за пазухи золотой колокольчик.
Он не смел смотреть на девушку, что сидела на корточках на земле и готовила отвар для своего второго старшего брата, и лишь отвернулся:
— Это единственное, что осталось от генерала Яна.
Чжао Линфэй смотрела на это в оцепенении.
Она услышала, что бяогэ мёртв, и глаза мгновенно застлали слёзы. Взглянув на золотой колокольчик в руках солдата, она вдруг вспомнила: бяогэ как-то говорил, что хочет жениться на Сяочжоу-мэймэй, когда всё это закончится. Потеряв опору, Чжао Линфэй повернула голову к Янь Сяочжоу.
Янь Сяочжоу сидела на корточках, обмахивая веером огонь, и продолжала варить лекарство. Она сосредоточенно следила за пламенем в печи, будто бы вовсе не слышала слов солдата.
Чжао Линфэй перевела взгляд на Янь Шана.
Второй молодой господин Янь, в которого она была влюблена в юности, сидел на ложе, накинув на плечи одежду. Его исхудалая рука покоилась на согнутом колене, а лицо было бледным, как бумага. Янь Шан сидел с опущенными глазами, не проронив ни слова, и в шатре воцарилась гнетущая тишина.
Янь Шан, который всегда заботился о чувствах других, отличался мягким нравом и был добр к окружающим, теперь просто сидел молча.
Он был запредельно истощён и бесконечно одинок. Дойдя до предела усталости, изнурённый болезнью, он харкал кровью, и слов у него больше не осталось.
Слёзы катились по лицу Чжао Линфэй.
Она хотела в отчаянии закричать, что это невозможно, что её бяогэ был таким могучим и не мог умереть. Она ненавидела эту войну, ненавидела наньманьцев, ненавидела Янь Шана за то, что он ушёл и позволил бяогэ заплатить жизнью за жизнь… Но больше всего она ненавидела саму себя.
Почему она не смогла привести подмогу раньше?
Почему её а-фу — злодей?
Неужели её а-фу косвенно погубил бяогэ, а значит, и она тоже причастна к его смерти?
Слёзы были горьки, сердце — полно страдания. Стоя неподвижно, Чжао Линфэй передумала о многом, пока, наконец, не опустилась на землю. Закрыв глаза и лицо руками, она громко разрыдалась.
Она плакала так, что не могла перевести дыхание, всё её тело сотрясалось от дрожи:
Она ненавидела войну, ненавидела всех тех, кто погубил бяогэ, ненавидела всё это!
Чжао Линфэй подняла лицо к Янь Шану:
— Я ни за что… ни за что… ни за что не прощу моего а-фу!
— Второй старший брат Янь, позволь мне отправиться на поле боя! Позволь мне сражаться с наньманьцами! Я хочу убить их, хочу отомстить за бяогэ!
Она рыдала в исступлении, сидя на земле, и слёзы лились бесконечным потоком.
Янь Сяочжоу же вела себя тихо; по сравнению с бушующими эмоциями подруги, она была куда спокойнее. Янь Сяочжоу поднесла чашу с готовым отваром второму старшему брату и негромко произнесла:
— Второй старший брат, сначала выпей лекарство. Вторая невестка всё ещё ждёт твоего возвращения, вся Да Вэй ждёт, когда ты восстановишь справедливость… Тебе нельзя падать.
Чжао Линфэй растерянно вскинула взгляд, не понимая, почему Янь Сяочжоу не плачет, почему не проронила ни единой слезинки. Почему Янь Сяочжоу так спокойна — будто бы она… была равнодушна и лишена всяких чувств.
Янь Шан не ответил ни слова. Он принял чашу из рук младшей сестры и выпил лекарство до дна.
Он снова прикрыл рот платком, кашляя кровью, и, взглянув на пятна на ткани, тихо распорядился:
— Выходите. Позовите ко мне генералов.
Ему нужно было продолжать командовать на поле боя.
Янь Шан находился под колоссальным давлением.
С одной стороны — жена, чья судьба была неведома, с другой — Ян Сы и всё его войско, павшее в бою.
Кровь продолжала идти горлом, но он не смел медлить. Придя в себя после того обморока, он, превозмогая слабость своего измученного тела, ночью снова допросил посланника.
Посланник наньманьцев из Гуанчжоу снова спросил его, отведут ли они войска. Янь Шан отчеканил каждое слово:
— Ни за что не отступлю.
Ян Сы покончил с Мэн Цзайши, и битва в Цзяньнани скоро закончится победой. Разве мог Янь Шан отступить ради личных чувств и предать победу, купленную Ян Сы ценою жизни?
Посланник вёл себя вызывающе и яростно кричал:
— Если ты не отведёшь войска, наш ван убьёт твою супругу! У тебя больше не будет фужэнь!
Глаза Янь Шана были тусклыми.
Он словно бы усмехнулся, но эта усмешка была преисполнена бесвратной муки.
- Не осталось даже праха (尸骨无存, shīgǔ-wúcún) — идиома, означающая полное уничтожение останков, когда не сохраняется ни костей, ни пепла. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
