С приходом осени в столице резко похолодало.
Сперва при дворе пошли слухи, будто Секретариат намеревается подать прошение о том, чтобы император избрал императрицу и взял наложниц. Но, возможно, из-за щекотливости вопроса, первые министры Секретариата медлили с официальным докладом, словно всё ещё взвешивали решение. Весь двор, однако, был охвачен любопытством, и каждый втайне пытался угадать волю государя, гадая, кому же достанется трон императрицы.
Почти в то же время в переулках и на улочках столицы поползли другие слухи.
Сначала никто не знал, откуда они взялись, но их содержание и вес прогремели, словно раскат грома. И городские сплетники, и праздные посетители винных и чайных домов, падкие на диковинные истории, шёпотом передавали их из уст в уста.
— У левого канцлера Гу Циня тайная связь со старшей дочерью Великого наставника Шэня, Шэнь Чжили.
«Тайная связь» — весьма хитрое словосочетание, которое каждый мог толковать по-своему.
Так эта фраза в устах столичных жителей обросла множеством версий и, подобно сорной траве, в одночасье разрослась по тысячам домов.
Но слухи оставались лишь слухами, и высокопоставленные сановники, разумеется, не обращали внимания на досужие выдумки простого люда.
Вскоре несколько сановников из Секретариата во главе с левым канцлером Гу Цинем подали совместный доклад. В нём говорилось, что с момента восшествия Его Величества на престол прошёл уже год, и они просят его избрать императрицу.
В докладе упоминалось, что старшая дочь Великого наставника Шэнь Учэня, Шэнь Чжили, добродетельна, мудра, учтива и многогранно талантлива, а потому может служить образцом для всех женщин Поднебесной и достойна стать императрицей.
Прошение старых сановников Секретариата об избрании Шэнь Чжили было вполне объяснимо. Во всём государстве не было фамилии знатнее, чем род Шэнь. К тому же Шэнь Чжили с детства росла вместе с императором, и если говорить о знании дворцовых порядков и понимании мыслей государя, ни одна другая женщина не могла с ней сравниться.
Не прошло и полдня с тех пор, как внутренний двор получил этот доклад, как из Цензората, словно из ниоткуда, появился меморандум с обвинениями против Гу Циня.
Содержание обвинений было точь-в-точь как в слухах, что недавно гуляли по улочкам столицы.
Однако этот меморандум, составленный инспектирующим цензором Цяо Бо, был куда более острым, чем пересуды простолюдинов, и прямо указывал, какого именно рода была «тайная связь» между Гу Цинем и Шэнь Чжили.
Сами по себе такие слухи не заслуживали доверия, но меморандум исходил от Императорского цензората, и в нём были перечислены конкретные даты, когда Шэнь Чжили якобы посещала резиденцию Гу Циня по ночам, что мгновенно придало делу восьмидесятипроцентную достоверность.
При дворе все знали, что цензорам каждый месяц нужно было выполнять своего рода «норму»: если докладов с критикой не поступало, их самих могли подвергнуть порицанию. Но никто не ожидал, что на этот раз, выполняя «норму», Цензорат возьмётся за самого Гу Циня!
Инспектирующий цензор Цяо Бо был выпускником одного года с правым увещевателем Дэн Туном. Дэн Тун, в свою очередь, был самым многообещающим молодым талантом в Ведомстве увещеваний, которым восхищался великий советник-увещеватель левого крыла Цао Цзин. А Цао Цзин был одним из столпов той группы молодых и способных чиновников, что сплотились вокруг Мэн Тинхуэй. Проницательные люди тотчас разглядели, кто стоял за этим меморандумом Цяо Бо, и при дворе никто не осмелился действовать опрометчиво. Всё произошло слишком внезапно, и никто не хотел высказываться, не будучи уверенным в своей позиции.
Гу Цинь не женился повторно с тех пор, как три года назад скончалась его супруга, а о помолвке двадцатидвухлетней Шэнь Чжили тоже ничего не было слышно. И хотя он не был женат, а она не была замужем, и в «тайной связи» не было бы ничего предосудительного, всё осложнялось тем, что Гу Цинь сам просил императора сделать Шэнь Чжили императрицей.
Это выставляло его в крайне неблаговидном свете, как человека, преследующего скрытые цели!
Будучи левым канцлером, как он мог предлагать на роль императрицы женщину, с которой состоял в тайной связи? Во что он ставил величие императора? И чем он считал внутренний двор? Если бы Шэнь Чжили стала императрицей, она бы непременно стала его опорой во внутренних покоях. И тогда внутренний и внешний дворы вступили бы в сговор. Если это не корыстный умысел, то что же это?!
После отставки Сюй Тина чиновники Западной фракции лишь беспомощно наблюдали, как растёт влияние Восточной фракции. Услышав, что Гу Циня тоже обвиняют, да ещё в таком скандальном деле, они тут же начали составлять доклады. Обвинения посыпались одно за другим — они твёрдо решили воспользоваться этой возможностью, чтобы раз и навсегда сокрушить Восточную фракцию. И даже если им не удастся свергнуть Гу Циня, они по меньшей мере подорвут его положение в глазах императора.
Сторонники Мэн Тинхуэй, само собой, не упустили такой прекрасной возможности. Молодые чиновники из двух ведомств и шести министерств, Цензората, трёх финансовых управлений и других ведомств один за другим вступали в бой. Доклады с обвинениями в адрес Гу Циня, словно снежные хлопья, летели во дворец, ложась на столы Секретариата.
Даже Академия Ханьлинь и Императорская академия — два учреждения, гордившиеся своей незапятнанной репутацией, — на этот раз высказали мнение, что поступок Гу Циня был поистине недостоин сановника.
При дворе разразилась буря. Чиновники Восточной фракции хотели защитить своего лидера, но не смели, а все остальные изо всех сил обрушивали на него обвинения. Это продолжалось несколько дней без передышки.
Два влиятельных сановника Секретариата, Сюй Тин и Гу Цинь, один за другим оказались в центре скандала, что вызвало смятение и страх среди остальных старых чиновников. Некоторые даже начали предполагать, не стоял ли за всем этим сам император, который под этим предлогом хотел избавиться от консервативных сановников.
На самом гребне этой бури Мэн Тинхуэй совершенно неожиданно подала императору доклад. В нём она писала, что Гу Цинь — сановник, служивший трём династиям, и его заслуги велики, а потому он ни в коем случае не мог совершить поступок, выказывающий неуважение к государю. Она просила императора не верить обвинениям Цензората и заключить инспектирующего цензора Цяо Бо в тюрьму Цензората для допроса по обвинению в клевете и введении государя в заблуждение.
Кто бы мог подумать, что Мэн Тинхуэй, столько выстрадавшая в своё время из-за Восточной фракции, сегодня «выступит вперёд», чтобы защитить Гу Циня? Да ещё и потребует заключить Цяо Бо в тюрьму! Это стало звонкой пощёчиной тем сановникам, кто подозревал, что за всем этим снова стоит она.
Поднялся такой переполох, какого при дворе не бывало за все двадцать с лишним лет со дня основания династии Дапин. Все затаили дыхание в ожидании, какое же решение в итоге примет император.
Именно в разгар этого хаоса в столицу вернулся Шэнь Чжишу.
Когда он уезжал из Цинчжоу, при дворе царило спокойствие. Теперь же, по прибытии в столицу, его встретили не радушный приём всего семейства и не особый указ императора о вызове на аудиенцию, а политическая буря, в которую оказалась втянута его сестра, Шэнь Чжили.
И источником этой беды было не что иное, как её многолетнее безответное восхищение Гу Цинем.
Посторонние могли счесть всё это лишь очередной междоусобной борьбой фракций, но Шэнь Чжишу прекрасно понимал, что слухи не могли возникнуть на пустом месте. Если бы Шэнь Чжили не вела себя так неосторожно и открыто, разве смогли бы недоброжелатели воспользоваться этим, чтобы разжечь скандал?
Едва въехав в город, Шэнь Чжишу узнал от встречавших его слуг все подробности случившегося. Вернувшись домой, он даже не поприветствовал родителей, а сразу направился в покои Шэнь Чжили на заднем дворе.
Шэнь Чжили заперлась в своей комнате и безутешно рыдала. Лишь услышав, что пришёл Шэнь Чжишу, она отодвинула засов и впустила его, тут же бросившись ему в объятия с громкими рыданиями:
— Брат… я… на этот раз я его по-настоящему погубила!
Шэнь Чжишу одной рукой обнял её, а другой гладил по спине, утешая, как делал это много раз в детстве.
— Что теперь толку плакать… Что говорят отец с матерью?
Она, заливаясь слезами, покачала головой и всхлипнула:
— Мама сказала, что отец вне себя от гнева из-за меня, ему стыдно показаться на глаза, и он уже больше десяти дней не был во дворце у императора. А я не смею пойти к отцу, я…
Его брови нахмурились. Услышав, что его отец, обычно такой невозмутимый, на этот раз так разгневался, он понял, насколько всё серьёзно. Помолчав немного, он сказал:
— Завтра я пойду во дворец и попрошу за тебя прощения у Его Величества.
Она оттолкнула его, и слёзы полились с новой силой.
— Зачем просить за меня? Ты разве не знаешь, что он может лишиться даже поста канцлера! Я… я разве о себе так плачу?.. — Она рукавом утёрла глаза и, задыхаясь от слёз, продолжила: — Я несколько раз хотела пойти к Мэн Тинхуэй, попросить её замолвить за него слово перед императором, но боялась, что визит в её резиденцию вызовет новые пересуды. Ты как раз вовремя вернулся. Пошли скорее человека в резиденцию Мэн с приглашением, скажи, что устраиваешь банкет по случаю своего возвращения и зовёшь старых друзей. Так у меня будет возможность попросить её о помощи!
Шэнь Чжишу слушал её, не находя слов, и не мог скрыть изумления на лице.
Она не хотела, чтобы он шёл просить императора, а вместо этого собиралась просить Мэн Тинхуэй. Неужели Мэн Тинхуэй теперь имела такой вес в глазах Его Величества?
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
