Она заснула в полудреме и так же, в полудреме, проснулась.
За окном было уже светло. Легкий газовый полог не мог скрыть пробивающихся сквозь щели солнечных лучей. Гладкое шелковое покрывало отливало мягким сиянием, переливаясь и искрясь.
Рядом никого не было.
Она закуталась в тонкое одеяло. Знала, что он ушел на утренний прием и еще не вернулся, и нисколько не удивилась, что он не разбудил ее.
После вчерашнего, на утреннем приеме наверняка обсуждали дела на севере. Указ о ее посольстве, скорее всего, уже составлен. До остального ей не было дела.
Что ж, один день можно и притвориться больной. Раз он так ее балует, она позволит себе каприз и без зазрения совести насладится его милостью.
Она еще немного подремала. Ей приснился сон: она стоит под проливным дождем посреди дикого поля, промокшая до нитки, промерзшая до костей. Задрожав, она проснулась.
Откинув полог, она соскочила с кровати, подбежала к окну и прижалась руками к нагретой солнцем раме. Лишь спустя некоторое время она смогла перевести дух.
Его не было, и слуги, конечно, не смели входить и беспокоить ее.
Это были его покои, где он обычно работал и ночевал. Он так доверчиво оставил ее здесь одну, совершенно не боясь, что она может натворить что-нибудь неподобающее.
И она решила дать волю своему нраву — дерзко и свободно бродить по пустому дворцу.
На его рабочем столе доклады лежали ровными стопками. Киноварь, тушь, кисти из пурпурного волоса, фарфоровая чашечка для промывки кистей — все было в идеальном порядке.
Она наугад пролистала несколько докладов. Решительные, размашистые иероглифы, начертанные киноварью, вызвали у нее тихий вздох. Она повернулась к черному лакированному столику.
В самой дальней ячейке лежала толстая стопка докладов, аккуратно сложенных один к одному.
Ей стало любопытно, что это за важные бумаги, и она смело вытащила один.
Едва открыв его, она замерла. Затем вытащила еще несколько. В глазах ее заблестели слезы.
Это были все ее доклады, поданные за эти годы.
Большинство из них он так и не вернул с резолюцией. Были там и черновые проекты указов, касавшиеся ее. Все хранилось в безупречном порядке.
С тех пор как она поступила в Академию Ханьлинь и до нынешнего положения в двух ведомствах, с тех пор как он был наследным принцем и до восшествия на престол — все вехи их придворной жизни были здесь, перед ее глазами.
Она села и стала перелистывать их один за другим. Иногда на полях она видела его резолюции, начертанные киноварью, которые по какой-то причине не дошли до нее. В этих резолюциях проглядывали его редкие, сокровенные чувства.
Радость и гнев, похвала и порицание — ничего из этого она так и не узнала.
Она смотрела и не могла сдержать слез. Боясь закапать доклады, она поспешно сложила их как было, вытерла глаза и вернулась во внутренние покои.
Здесь царил строгий порядок. Его одеяния и церемониальные головные уборы были убраны в одном месте. Все было холодных, темных тонов: черный, серый, сине-зеленый, коричневый. Различные виды шелка — дамаст, парча, атлас — все было роскошно, но сдержанно.
Она провела рукой по тканям, а затем зарылась лицом в одежду, вдыхая его неповторимый запах.
В стороне лежали его императорский лук и длинный меч. Позолота ослепительно сияла, холодный блеск стали резал глаза. Рядом громоздились тяжелые доспехи, от которых веяло мощью и яростью. Кожаный колчан местами вытерся, но все равно был начищен до блеска.
Она взялась за рукоять лука. В памяти всплыла та сцена, когда он, сидя на коне, учил ее стрелять. Его слова «моя женщина» до сих пор звенели в ушах, ясные и волнующие.
Рядом лежал меч — темный, внушающий трепет. Его простые ножны были очень тяжелы. Несмотря на полное отсутствие украшений, с первого взгляда было ясно, что это клинок высшего качества.
Хоть она и редко видела его с этим мечом, на нем не было ни пылинки. Видимо, он часто доставал его, чтобы протереть и поупражняться.
Она осторожно взялась за рукоять и вынула клинок. Лезвие было абсолютно черным, без единой отметины, лишь по краям отражался тусклый, но острый свет.
Присмотревшись, она заметила на лезвии две строки мельчайших иероглифов.
Слегка нахмурившись, она поднесла меч ближе. Когда она разобрала надпись, то замерла.
«На девяти небесах я уступлю тебе. Под девятью источниками я буду ждать тебя».
Эти иероглифы, такие короткие и простые, были исполнены такой силы, что потрясли ее до глубины души. Спина напряглась, и она забыла обо всем на свете.
Дверь во дворец внезапно распахнулась. Обернувшись на звук, она увидела его — он вошел уверенным шагом.
— Ваше Величество, — она держала меч, глядя, как он подходит все ближе. Затем, ослепительно улыбнувшись, отложила меч и бросилась ему в объятия, обвив его шею руками. — В ваше отсутствие я позволила себе вольность.
Он подхватил ее, усадил на длинный стол и, оперевшись руками о столешницу по обе стороны от нее, принялся целовать ее лицо.
— Позволяй себе любые вольности.
Она отвернулась и тихо рассмеялась.
Заметив меч на столе, он вскинул бровь и тут же вложил клинок в ножны.
— Не умеешь обращаться с мечом, а не боишься порезаться?
— Этот меч такой красивый, — сказала она, сверкая глазами.
Его резкие черты смягчились, тонкие губы тронула легкая улыбка.
— Этот меч мой отец подарил моей матери-императрице, а потом он перешел ко мне.
Она вскинула брови. Кажется, она поняла, почему на лезвии были выгравированы эти слова.
— На девяти небесах, под девятью источниками… — пробормотала она и, взглянув на него, добавила, — От этих слов сердце разрывается.
Его рука, сжимавшая меч, напряглась и тут же расслабилась.
— Когда пала династия Чжунъюань, мой отец-император знал, что его раны смертельны. Он боялся, что после его кончины в Поднебесной снова вспыхнет война, которая ввергнет солдат и народ в хаос, и потому придумал этот план, — в его глазах затеплился огонек. — Он просчитал все, кроме одного: он не умер.
Кто сегодня мог с уверенностью рассказать, как все было тогда? Все думали, что его отец уступил трон и империю ради любимой женщины, но кто знал, что такое империя, что такое Поднебесная, что такое жизнь и смерть, любовь и ненависть?
Его отец всю жизнь был доблестным воином. Разве он был из тех, кто отдает страну ради женщины? Если бы не смертельная опасность, если бы не забота о народе, если бы не то, что это была его женщина, он, вероятно, никогда бы так не поступил, даже перед лицом смерти.
Она снова коснулась меча. На ее лице отразилась грусть. — Пин-ван — настоящий мужчина, — тихо кивнула она. — Будь я на его месте, поступила бы так же, — она убрала руку и, взглянув на него, добавила, — В борьбе за власть и земли всегда страдает простой народ. Зная, что умрешь, передать империю в руки любимого человека, чтобы спасти Поднебесную от пламени войны, — что в этом плохого?
Он заметил влагу в ее глазах и, нахмурившись, коснулся ее лица.
— Но он все-таки не умер. И до сих пор живет вместе с матерью-императрицей, пользуясь уважением всего народа. Его славное имя останется в веках.
Она улыбнулась сквозь слезы и взяла его за руку.
— Да, это я что-то раскисла, — сказав это, она приняла обычное выражение лица, соскользнула со стола и с улыбкой заявила, — Я так голодна. Наверное, от голода раскисла.
Он знал, что она не ела целую ночь и полдня, и велел подавать еду во дворец. Они сели за стол вместе.
Она придвинулась к нему, положила руки ему на колени и, глядя на его красивое лицо, сказала:
— Кажется, я еще ни разу не ела вместе с Вашим Величеством.
— Угу, — промычал он и, зачерпнув серебряной ложкой суп, поднес к ее губам, неторопливо глядя на нее.
Она послушно съела, облизала губы и улыбнулась, ее черные блестящие глаза смеялись.
— Ваше Величество так добр ко мне.
Он редко видел, чтобы она забывала о придворном этикете. Глядя на ее послушание, он не мог не усмехнуться.
— Почему сегодня ты не сыплешь острыми советами?
Она молча смотрела на него и лишь спустя какое-то время тихо произнесла:
— Потому что я хочу покапризничать.
…Потому что я не знаю, будет ли у меня еще такая возможность.
Он дал ей еще одну ложку и вдруг стал серьёзен.
— На утреннем приеме я передал твое дело о посольстве во внешний двор для составления указа. Фан Кай хочет, чтобы секретарь Военного совета Тан Чэн отправился с тобой в качестве заместителя. Что ты думаешь?
— Хорошо, — тихо ответила она.
— Раз решено, тянуть нельзя, — понизив голос, продолжил он. — Центральный секретариат сегодня-завтра подготовит верительные грамоты и прочее. Послезавтра утром гвардейцы из дворца проводят тебя и Тан Чэна из столицы на север, в Чаоань. Оттуда через Чунчжоу в Тинчжоу. Там Ди Нянь вышлет людей из армии, чтобы встретить вас, а затем гвардейцы проводят вас до перевала Цзинься.
Она подумала и сказала:
— А можно ли после Чаоаня поехать в Тинчжоу через Цинчжоу? Я хотела бы по пути повидаться с подругой по женской школе.
— Можно, — согласился он, — но не задерживайся. Я велю Шэнь Чжишу выделить людей, чтобы они вместе с гвардейцами проводили тебя до Тинчжоу.
Она кивнула и с легкой улыбкой сказала:
— Я только увижусь и сразу уеду. Задерживаться не буду.
Его лицо тоже стало серьезным.
— Почему ты вдруг захотела её увидеть?
Она опустила глаза и после долгой паузы ответила:
— Потому что в Чаоане у меня только одна старая подруга, а с тех пор как я поступила на службу, у нас не было возможности встретиться.
…Потому что я не знаю, будет ли у меня еще возможность ее увидеть.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
