Примечание автора: события этой экстры происходят во время совместного северного похода императора и императрицы, по пути из Шучжоу в область Фэньчжоу, подконтрольную усмирительному ведомству округа Цзянькан. К этому моменту весть о провозглашении Мэн Тинхуэй императрицей и даровании ей удела уже облетела всю страну. Хуан Бо еще не вернулся в армию, а исход войны на северных границах уже был предрешен.
Ночь Гэн-чэнь1, девятый месяц, осень, второй год эры Цзинсюань.
Почти полмесяца миновало с тех пор, как великая армия выступила на север из Шучжоу. Проходя через область Хуэйчжоу, они встретили войска Хань Пэна, который по высочайшему указу вел их на север из Цзычжоу. Увидев, что армию возглавляет сам государь, Хань Пэн, не смея идти вперед, тотчас разбил лагерь у подножия горы, почтительно удалившись в ожидании его воли.
Когда два войска объединили лагеря, знамена и стяги закрыли небо, раскинулись войлочные шатры. Бескрайние ряды мрачных воинских палаток, казалось, придавили эту гряду диких гор, окрасив ее в темный цвет ржавчины и крови.
Он искал ее, но, обогнув подножие горы, никак не ожидал, что взору откроется это плещущееся бирюзовое озеро.
Голый, каменистый склон здесь словно обрывался. Вдалеке виднелись живописные вершины, заслонявшие собой почти закатившееся солнце, отчего даже ее фигура на берегу озера была окутана мягким золотистым сиянием.
У нее был острый слух. Услышав за спиной стук копыт, она поняла, что это он, и быстро обернулась. Сквозь сумерки заката она улыбнулась ему.
— Как ты нашел это место?
Он все еще был заворожен цветом озера, но его взгляд, устремленный на нее, потеплел от ее улыбки. Он проворно спешился, хлопнул своего вороного скакуна по крупу, позволяя ему подойти к озеру напиться, а сам направился к ней.
Вечерний ветер нежно трепал пряди у нее на лбу, набрасывая на глаза легкую дымку.
— Как красиво, — прошептала она, словно боясь нарушить очарование этого уголка.
Он обнял ее за талию.
— Понравилось здесь? Пока я совещался с Хань Пэном, ты решила в одиночку сбежать в горы, чтобы полюбоваться озером?
Она едва заметно улыбнулась.
— Днем, когда мы разбивали лагерь, кто бы мог подумать, что за этими дикими горами скрывается такой пейзаж? — Она указала рукой на восток и взглянула на него. — Если бы Цинъюнь не понесся куда глаза глядят, я бы, боюсь, не нашла этого места.
Увидев гнедого скакуна, он крепче сжал ее талию.
— Если бы ты не понеслась куда глаза глядят, я бы, боюсь, тоже не нашел этого места.
Она сделала вид, что обиделась, но, заметив его дразнящий взгляд, опустила глаза и прижалась к нему. Глядя на алые облака, залившие небо, она лишь тихо произнесла:
— Красотам в пределах Четырех морей нет числа. И пусть не всегда удается увидеть их воочию, одна лишь мысль о том, что все эти бескрайние земли — твоя империя, наполняет мое сердце удовлетворением.
Его брови дрогнули, а в голосе появились иные нотки:
— Однако эти земли — не только империя моего рода Ин, но и твой, Мэн Тинхуэй, личный удел. — Чтобы не задеть ее, он снял с пояса меч и повесил его на ветку ближайшего дерева.
Услышав его слова, она подняла глаза и увидела меч. В тот же миг она вспомнила, как перед отъездом из столицы впервые держала его в руках в Зале Глубоких Размышлений. Кажется, лишь сейчас она до конца поняла, какой глубокий смысл был вложен в его тогдашние слова.
Как можно было тогда представить то, что происходит сегодня?
Он словно знал, о чем она думает. Взяв ее за подбородок, он заставил ее поднять голову и, когда его глаза потемнели, поцеловал ее.
Она прерывисто вздохнула. Она никогда не отличалась жеманством, да и к тому же в тысячеликом походе, в обычном лагере, откуда взяться такой красоте гор и озера? Стоило ему лишь слегка раздразнить ее, как в сердце вспыхнули и затрещали язычки пламени.
Резвый стук копыт Цинъюня ворвался в тишину, и, громко заржав, конь в мгновение ока оказался рядом с ними.
Она, зардевшись, открыла глаза и встретилась с невинным взглядом темных, блестящих глаз Цинъюня. Смутившись, она оттолкнула его.
— Конь же смотрит…
Его руки уже бесцеремонно скользнули под ее одежду. Он прошептал ей на ухо:
— Помнишь, что ты пообещала мне перед отъездом из столицы, в Зале Глубоких Размышлений?
От его прикосновений у нее снова перехватило дыхание. Она уткнулась ему в плечо, слегка нахмурилась и не удержалась, чтобы не укусить его через ткань одежды.
Конечно, она прекрасно помнила.
Тогда она думала, что они прощаются навсегда. Он, унизив свое достоинство Сына Неба, просил ее исполнить одно его желание — как она могла отказать?
Позже, когда у стен Шучжоу бушевало пламя войны, она вырвалась из города на коне, лишь бы преградить путь его кортежу. В тот момент все ее мысли были лишь о том, что, сколько бы она ему ни была должна, она вернет все в этой жизни.
— Ребенка… — ее рука сжалась на его плече, и она тихо промолвила: — Я обещала родить тебе ребенка.
Он низко и глухо рассмеялся, целуя мочку ее уха. Его рука под одеждой быстро скользнула вверх, и, услышав ее сдавленный стон, он повел ее еще ниже, пока она в панике не перехватила его ладонь.
— В чем дело? — в его голосе заплясали искры.
Ее уши пылали. Она сверкнула на него глазами.
— Внизу стоят два войска. Если кто-нибудь поднимется на гору… ты можешь не дорожить своим императорским достоинством, но мне мое лицо еще нужно…
Она думала, что тот раз в его паланкине за задними воротами поместья Ди был верхом безрассудства, но кто бы мог подумать, что он не побрезгует даже дикими горами во время военного похода.
В глубине его темных глаз вспыхнул багровый огонек, словно опаленный огнем. Не дав ей договорить, он схватил ее за талию, развернул и прижал к дереву. Он наклонился, нежно целуя ее в шею сзади, а его руки, не обращая внимания на ее сопротивление, с новой силой продолжили свой путь вниз. Голос его стал хриплым и низким:
— А когда ты соблазняла меня тогда, в Восточном дворце, ты хоть немного дорожила своим лицом?
От его действий у нее подкосились ноги, а от его слов по коже пробежали мурашки. Она прекрасно поняла, о каком случае он говорит, и смутилась еще больше. Она хотела было возразить, но не смогла противиться его ласкам. Ее тело сдалось задолго до того, как разум успел что-либо предпринять.
Ветер с озера донес влажную прохладу. Смеркалось. У ворот лагеря внизу зажглись факелы, которые, словно прыгающие звезды, начали приближаться к склону горы.
В тумане сознания она почувствовала, как он взял ее руку и прижал к стволу дерева. Его дыхание за спиной становилось все тяжелее, и она услышала его совершенно пересохший голос:
— Держись.
Держись…
Держись…
Она не успела опомниться, как он резко вошел в нее. Вместе с его глубоким, хриплым выдохом пальцы, сжимавшие ее талию, сдавили ее сильнее.
Она не смогла сдержать стона. Ее руки намертво вцепились в шершавую кору дерева. Волна за волной онемение поднималось вдоль позвоночника к самой макушке, захлестывая и растворяя остатки рассудка.
Да уж — с той самой поры и до сего дня стоило ей только оказаться рядом с ним, как она забывала о каком бы то ни было стыде.
В зале Сохранения Гармонии было так, в Восточном дворце было так, в горячих источниках Западной горы было так, у задних ворот поместья Ди было так, а уж о каждом разе в Зале Глубоких Размышлений и говорить нечего — всякий раз он опустошал ее до последней капли…
— Ваше Величество!
Далекий крик внезапно разорвал тишину горного раздолья. Отблески факелов впереди, казалось, стали заметно ближе.
Рассеянное сознание мгновенно собралось в точку, сердце прыгнуло к горлу, и тело напряглось и невольно сжалось.
— Это Чай Шао!
Он как раз осыпал ее нежными поцелуями, когда ее движение вырвало у него приглушенный стон. Ритм его тела вдруг сорвался, стал резче, неистовее, а зубы сжались в молчании.
Она совсем обессилела под его натиском, но не смела издать ни звука, боясь привлечь сюда Чай Шао и остальных, пришедших их искать. Ей оставалось лишь закусить губу и вцепиться в ствол дерева, позволяя ему делать с ней что угодно.
— Ваше Величество! Государь и императрица, вы здесь?
Голоса то приближались, то отдалялись. Ее сознание то проваливалось в темноту, то всплывало обратно. Ее пальцы сами собой впились в кору. Ощущение было невыносимо острым — таким острым, что она едва могла дышать. Вся кровь в ее теле устремилась в одно место, раскаленная его теплом, и потекла обратно по венам к самому сердцу…
В конце концов она уже не могла держаться за ствол, руки ее сами потянулись к нему, изо всех сил впились в его запястье, а все тело задрожало, почти сводимое судорогой.
Вместе с ней задрожал и он. Он прикусил ее шею, его дыхание было горячим, а тело покрылось испариной.
Долгое время она не могла прийти в себя. Ноги ее подогнулись, и она опрокинулась назад, в его объятия.
Он обнял ее и в неторопливом чередовании то едва касался, то жадно припадал к ее чуть вздрагивающим алым губам. В его глазах медленно угасал пожар страсти, уступая место нежности. Изгиб его губ был дурманяще красив.
Она отдышалась и наконец осмотрелась по сторонам. Ни огня, ни голосов Чай Шао и остальных не было. Лишь тогда ее сердце немного успокоилось.
Но тут взгляд ее метнулся в сторону — Цинъюня нигде не было видно. Она встревожилась.
Он же, напротив, выглядел совершенно невозмутимым, поглаживая ее по талии и неторопливо произнося:
— Должно быть, Чай Шао заметил обоих коней и отвел их. Он же не глупец.
Она на мгновение оторопела, а потом все поняла. Щеки ее мгновенно залила краска.
— Вот это… на этот раз мне и впрямь некуда деваться со стыда!
Он же, как ни в чем не бывало, засмеялся.
— Чего бояться? Я же сказал — Чай Шао не глупец.
Она толкнула его в притворной обиде, но он тут же потянулся за подолом ее платья, и она в панике воскликнула:
— Да когда же ты уймешься?!
— Такая дивная ночь, такие дивные красоты. — Его голос звучал как чарующее заклятие, проникая прямо в душу. — Подари мне сегодня ребенка, хорошо?
- Гэн-чэнь (庚辰 / gēngchén) – обозначение 17-го дня в традиционном китайском шестидесятидневном цикле.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
