Полумесяц наполовину померк, на горизонте забрезжил первый луч рассвета. Снаружи академии Ханьлинь царила абсолютная тишина.
Вскоре прибыл дворцовый служитель в ранге главного евнуха, чтобы отпереть замки на воротах академии. Учёные чиновники стали выходить по одному-два человека, и лица их выражали крайнюю усталость.
Фан Хуай вышел самым последним. Тихо переговорив о чем-то с евнухом, который держал в руках императорский указ и собирался возвращаться во Внутренний дворец, он прикрыл за собой створки ворот и зашагал прочь по улице.
В темном углу на перекрестке стоял четырехколесный экипаж. Когда Фан Хуай проходил мимо, передний занавес внезапно колыхнулся, и изнутри донесся тихий оклик:
— Господин Фан.
Фан Хуай повернул голову и, разглядев того, кто сидел за занавеской, невольно окаменел в лице. Нахмурившись и не проронив ни слова, он продолжил свой путь, но не успел сделать и пары шагов, как ему преградили дорогу.
Хуан Бо с улыбкой произнес:
— Госпожа Мэн не смогла остановить наставника Фана, но неужели господин Фан откажет в уважении самому наследному принцу?
Фан Хуай узнал в нем личного стражника наследного принца. Слегка опешив, он повернулся и спросил:
— Как вышло, что стражник Хуан теперь служит при ней?
Хуан Бо жестом пригласил его пройти к экипажу, бросив на ходу:
— По приказу наследного принца.
Услышав это, Фан Хуай помрачнел еще сильнее. Помедлив мгновение, он все же поднялся в экипаж, но не стал опускать занавес, лишь спросил:
— Госпожа Мэн, должно быть, долго ждала. Если у вас есть дело, говорите прямо.
Мэн Тинхуэй уловила холодную насмешку в его обращении «госпожа Мэн». Она опустила ресницы, слабо улыбнулась и с ноткой безысходности в голосе ответила:
— Я знаю, что господин Фан в последнее время наслушался слухов и в глубине души презирает меня. — Она достала некий документ из рукава и продолжила прямо: — Но сегодня я пришла, чтобы обсудить с господином Фаном одно очень важное дело.
Лицо Фан Хуая оставалось безразличным и безучастным. Он принял документ, медленно развернул его и, пробежав глазами, внезапно содрогнулся:
— Это правда?
Она кивнула и промолчала, лишь внимательно изучая выражение его лица.
Фан Хуай на мгновение нахмурился в глубокой задумчивости, а затем резко поднял взгляд и уставился на неё:
— Вэй Минсянь скрыл смерть матери и не доложил двору. Раз уж вы об этом узнали, вам следовало отправиться прямиком к наследному принцу. Зачем вы специально разыскали меня?
Мэн Тинхуэй тихо ответила:
— Прямой доклад наследному принцу, конечно, приведет к увольнению и лишению Вэй Минсяня должности. Но это не гарантирует, что в будущем кто-нибудь из сановников не поручится за него, и он не вернется на службу, в прежние эпохи подобные случаи бывали. Однако, если сначала академия Ханьлинь поднимет волну негодования, а затем чиновники Палаты цензоров подадут совместный доклад с требованием импичмента за его несыновнее поведение и обман государыни, это окончательно уничтожит его репутацию как при дворе, так и за его пределами. Весь мир узнает, что он за человек. И даже если позже кто-то захочет его оправдать и вновь рекомендовать, он не посмеет высунуться, страшась праведного гнева ученых мужей.
Фан Хуай крепко сжал бумагу, его брови сошлись еще сильнее.
Она сделала паузу и вновь чуть заметно улыбнулась:
— К тому же, если Вэй Минсяня снимут с должности из-за моего прямого доклада, боюсь, благородные мужи из академии Ханьлинь вновь заговорят о том, что наследный принц отдаляет от себя мудрых сановников и приближает льстецов. Как я могу допустить, чтобы светлое имя принца покрылось грязью?
Фан Хуай покосился на нее и ледяным тоном ответил:
— Раз уж из стен академии Ханьлинь вышел такой чиновник, как вы, о какой чистой репутации вообще можно говорить?
Мэн Тинхуэй не рассердилась, а лишь произнесла:
— Осмелюсь спросить у господина Фана: помимо того, что я пользуюсь милостью и доверием наследного принца, совершила ли я хоть один по-настоящему аморальный поступок?
Взгляд Фан Хуая был острым, а тон стал еще более презрительным:
— Того факта, что наследный принц в нарушение всех правил даровал вам экипаж и усадьбу, а также позволил в качестве чиновника-увещевателя Двух ведомств участвовать в суде над Ван Ци, уже достаточно, чтобы назвать это попранием государственных устоев. Не знаю, какими уловками вы добились допуска в тюрьму Палаты цензоров для личного допроса Ван Ци, но наверняка вы получили эту возможность, вступив в тайный сговор с сановниками и потакая наследному принцу. И даже то, как вы только что заявили о намерении навсегда уничтожить карьеру Вэй Минсяня, красноречиво свидетельствует о вашей низости. Испокон веков мудрые сановники относились к людям с благородством — где это видано, чтобы кто-то вот так расчетливо и методично устранял инакомыслящих?! Более того, когда недавно Цао Цзин подал доклад на сяна Гу, обвинив его в создании фракций и неверности, из-за чего первый министр сказался больным и уже много дней не занимается государственными делами — вы осмелитесь утверждать, что не имеете к этому ни малейшего отношения?! Если бы вы не плели подлые интриги, с чего бы людям за вашей спиной распускать все эти слухи?
Она подняла голову. В её поблескивающих глазах всё еще играла улыбка:
— Раз уж господин Фан заговорил столь откровенно, то не обессудьте, если я вновь поведу себя как подлый человек. Сегодня господин Фан узнал о том, что Вэй Минсянь утаил траур по матери. И если господин Фан из-за личной неприязни ко мне закроет на это глаза, я немедленно доложу наследному принцу, что господин Фан также создает фракции, проявляет неверность и намеренно покрывает преступника, виновного в несыновнем поведении и обмане государыни. Если из-за этого мне не удастся уничтожить репутацию Вэй Минсяня — пусть так. Как господин Фан сам только что заметил, милость принца ко мне попирает государственные устои, а значит, он непременно поверит моим словам. И тогда увольнение Вэй Минсяня будет делом решенным, ну а что касается вас, господин Фан…
Лицо Фан Хуая исказилось от гнева и изумления, словно он не мог поверить, что она произнесла нечто подобное.
Её улыбка стала еще лучезарнее, а голос зазвучал тише:
— Да, кстати… Господин Фан ведь не забыл, что менее чем через три месяца состоится внутреннее отречение государыни, и наследный принц взойдет на престол?
Фан Хуай долго сверлил её взглядом, его ярость нарастала.
— Вы мне угрожаете? Я служу при дворе больше двадцати лет. Даже сама императрица и Пин-ван не посмели бы так со мной разговаривать!
Мэн Тинхуэй покачала головой и предельно миролюбиво ответила:
— Умерьте свой гнев, господин Фан, разве я стала бы вам угрожать? Я знаю, что господин Фан всегда ясно отличал черное от белого. В свое время вы в виде исключения рекомендовали меня на должность в Секретариате, что было проявлением вашей преданности государыне и заботы о талантах. Я уверена, что сегодня вы не оставите дело Вэй Минсяня без внимания. Иначе я бы не стала специально разыскивать вас.
Лицо Фан Хуая окаменело, во взгляде, устремленном на неё, читались весьма сложные чувства. Наконец, глухо фыркнув, он взмахнул рукавами, сошел с экипажа и зашагал прочь, ни разу не оглянувшись.
Она провожала его взглядом до тех пор, пока он не свернул с Императорской улицы. Усталость мгновенно проступила на её лице. Повернувшись к стоявшему у повозки Хуан Бо, она тихо произнесла:
— Возвращаемся.
Хуан Бо ловко запрыгнул на козлы, натянул поводья, а затем обернулся и опустил для нее занавес.
Однако Мэн Тинхуэй придержала ткань. Её брови слегка расправились, и она с улыбкой спросила:
— Стражник Хуан, вы ведь только что слышали, как учёный Фан назвал меня подлой интриганкой. Почему же вы по-прежнему так добры ко мне?
Хуан Бо вскинул бровь:
— В сердце вашего покорного слуги есть место только для Его Высочества наследного принца. И я вижу, что госпожа Мэн искренне предана Его Высочеству. Почему я должен плохо относиться к госпожа Мэн из-за чужих слов?
В её глазах внезапно блеснули слезы. Она с улыбкой кивнула и больше не проронила ни слова.
В конце четвертого месяца двадцать пятого года правления под девизом Цяньдэ совместный суд Трех ведомств по делу Ван Ци наконец вынес вердикт. Заместитель главы Министерства наказаний Лю Жофэй по-прежнему отказывался признать его виновным, однако глава Палаты правосудия Пань Цунъюнь и глава Палаты цензоров Сюэ Пэн, опираясь на признания, добытые Мэн Тинхуэй в тюрьме, признали его виновным по нескольким статьям: в неповиновении старшим и обмане государыни, в нарушении законов ведомства и в попустительстве стражникам, причинившим увечья простолюдинам. Они подали прошение о лишении Ван Ци должности и ссылке его в Цанчжоу, которое наследный принц тотчас же удовлетворил.
Получив указ, Ван Ци покинул столицу. Однако, выйдя из тюрьмы, он подал доклад с требованием расследовать применение Мэн Тинхуэй незаконных пыток. При дворе мгновенно поднялась буря слухов. Поговаривали, что левый увещеватель Секретариата Мэн Тинхуэй не только превысила свои полномочия, участвуя в допросе, но и, поправ все тюремные законы, пытала государственного чиновника. Посыпались прошения к наследному принцу с требованием понизить ее в должности и лишить жалованья, однако принц отверг их все, сославшись на то, что у обвинений Ван Ци нет никаких доказательств.
В начале пятого месяца Великий ученый Ханьлинь Фан Хуай подал доклад, в котором заявил, что заместитель главы Ведомства императорских конюшен Вэй Минсянь скрыл смерть матери от двора, совершив тем самым несыновний поступок и обманув государыню. В академии Ханьлинь тотчас же поднялась небывалая волна общественного возмущения, и весть об этом облетела всю Поднебесную, вызывая всеобщее презрение. Вслед за этим чиновник Палаты цензоров Цао Цзин подал официальный доклад, обвиняя Вэй Минсяня в вопиющей непочтительности как сановника и отказе соблюдать траур динъю, требуя лишить его должности и отправить в тюрьму для допроса. Узнав об этом, остальные чиновники Палаты цензоров также составили совместное прошение об импичменте. Наследный принц немедленно созвал высших сановников Двух управлений на совет, по итогам которого Вэй Минсянь был лишен всех постов и изгнан в родные края для соблюдения траура.
Спустя десять дней наследный принц, сославшись на своевременную подачу докладов и заслуги Мэн Тинхуэй при допросе по делу Ван Ци, повысил её, назначив правым чиновником-увещевателем четвертого ранга и почетным учёным при императорской библиотеке-архиве Лунту. Ей было пожаловано жалованье чиновника основного четвертого ранга. Двор и вся столица пришли в смятение. Нашлись те, кто подал доклады, утверждая, что указ принца слишком поспешен, и умоляя отозвать его, но все они получили решительный отказ.
С начала пятого месяца по столице поползли бурные слухи. На каждой улице и в каждом переулке только и говорили о назначении Мэн Тинхуэй. За ней прочно закрепилась слава жестокой и безжалостной интриганки, готовой на всё ради благосклонности правителя. Тот факт, что она взлетела до должности четвертого ранга менее чем за два года службы, вызывал у людей неподдельное изумление.
Даже перед красными воротами усадьбы Мэн, которые прежде всегда оставались наглухо закрытыми, теперь стало многолюдно.
Мэн Тинхуэй стала главной фавориткой наследного принца. Разве мог кто-нибудь из молодых ученых, недавно поступивших на службу и мечтающих о гладкой карьере, упустить шанс подольститься к ней?
До торжественной церемонии отречения государыни оставалось всего два коротких месяца. Весь двор гадал: когда принц взойдет на престол, влияние Мэн Тинхуэй возрастет еще больше. Пусть она и была лишь увещевателем четвертого ранга, но одно её имя уже весило больше, чем должность любого члена высшего правительственного совета. И дело было не только в благосклонности принца. Стоило лишь взглянуть на то, что первый министр Гу с самого начала совместного суда Трех ведомств сказался больным и до сих пор не вернулся к государственным делам. Стало очевидно, что Восточная фракция понесла серьезный урон из-за дел Ван Ци и Вэй Минсяня. Даже сам Гу Цинь, привыкший прямо указывать принцу на его ошибки, ни разу не выступил против Мэн Тинхуэй.
Юг столицы усыпали опавшие лепестки, а в усадьбе Гу царило благоухание. Снова зацвели персики.
В дверь зала дважды тихо постучали:
— Господин первый министр, прибыла госпожа Шэнь.
Не дожидаясь ответа изнутри, Шэнь Чжили толкнула дверь и неспешно вошла. Поставив красную шкатулку с едой на низкий столик у входа, она обратилась к сидевшему за столом человеку:
— Сян Гу совершенно здоров. Долго еще вы намерены безвылазно сидеть в усадьбе?
Гу Цинь поднял голову, отбросил свиток и посмотрел на нее. Его лицо было суровым:
— С чего ты взяла, что я не болен?
Шэнь Чжили закрыла дверь и нахмурилась:
— Что именно вы замыслили, господин первый министр? Почему бы вам не рассказать об этом Лэянь?
Он тоже нахмурился, в его голосе прозвучал упрек:
— Опять за свои выходки.
Её длинные ресницы дрогнули:
— Если господин первый министр всё не объяснит, Лэянь сегодня отсюда не уйдет.
Видя её упрямый вид, Гу Цинь встал. Он хотел было сурово отчитать её и прогнать, но слова застряли в горле. Он долго стоял молча, а затем, насупившись, тихо произнес:
— Если бы у тебя была хоть половина политической проницательности твоего отца, ты бы не пришла задавать мне такие вопросы!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
