…потому что сам того хочу.
Она уже слышала эти слова прежде. Той ночью на вечернем рынке в переулке он сказал ей то же самое. Но сейчас, услышав снова, она почувствовала, что в этих немногих словах таится нечто такое, чего она не может ни распознать, ни назвать.
Она по-прежнему не открывала глаз и тихо произнесла:
— Всё, что делает Ваше Высочество, он делает потому, что сам того хочет. Даже если Ваше Высочество не говорит этого вслух, я понимаю.
Кончик носа ощутил тепло, его поцелуй снова лёг на её лицо; ладонь мягко обхватила её шею сзади, и голос стал ниже:
— Не всё, что я делаю, я делаю потому, что хочу.
Она чуть приоткрыла глаза.
Он приподнял её голову, взгляды встретились, и он повторил ещё раз:
— Но то, что я добр к тебе, — это потому, что сам хочу быть добр.
Тонкие брови её разгладились. Лицо его было серьёзным, почти суровым, и она не понимала, зачем он повторяет это снова и снова. Она только сказала:
— Я поняла.
Уголки его губ чуть приподнялись:
— Ты запомнишь эти слова навсегда?
Она кивнула:
— Я навсегда запомню слова Вашего Высочества.
В его взгляде мелькнуло удовлетворение. Большая ладонь охватила её талию, он обнял её и сел, длинные пальцы подхватили упавшую прядь, и он склонился, оставив поцелуй на нежной белой стороне её шеи.
Она почувствовала, как его язык и зубы медленно скользят по коже, тело задрожало, и она опустила взгляд.
Человек, всю жизнь занимавшийся воинскими искусствами: обнажённый торс крепкий и точёный, богатые шёлковые штаны спущены до колен, длинные ноги слегка согнуты, едва прикрывая его наготу — и это полускрытое зрелище было невыносимо притягательным.
Она не удержалась и, чуть отведя взгляд, прерывисто выдохнула:
— Боюсь, Ваше Высочество способен свести меня с ума одним своим видом…
Его горячий язык двинулся вверх вдоль её тела, захватил её губы, и она не смогла договорить. Рука, обнимавшая её, напряглась, и, подхватив, он встал вместе с ней на ноги и снова опустил её на красный платяной столик.
От его поцелуев в глазах плыло. На полу поблёскивали золотые нити церемониального халата, взгляд мужчины перед ней полыхал, и её собственное сердце билось всё быстрее.
Она решила было, что он наконец намерен действовать, но увидела, как он лишь потянулся и подобрал с пола разбросанные одеяния, сложив их рядом с ней.
Нижней рубашки он не взял. Развернул широкий пояс лилового одеяния и накинул его на её обнажённое тело, запустил руку внутрь и завязал тесьму, потом поднял глаза:
— Впору?
Холодная ткань скользнула по коже, которую он успел довести до крайней чувствительности, она невольно чуть шевельнулась. Без нижней рубашки полы лилового одеяния свободно расходились, и сейчас она была куда более соблазнительна, чем прежде, когда не было на ней вовсе ничего.
Упёршись руками в столик сзади, она тихо произнесла:
— Полагаю, в Ведомстве одеяний шили по меркам моего служебного платья — должно быть впору.
Он опустил взгляд, приподнял рукой слегка разошедшийся ворот, и взгляд его беспрепятственно скользнул в открывшуюся нежную ложбину:
— Здесь нужно затянуть потуже.
Лицо её пылало, в горле стоял ком. Его взгляд становился всё более откровенным, в нём не было прежней жёсткости, не было и недавней томной нежности, осталось лишь обнажённое, незамутнённое желание. Даже без его прикосновений один этот взгляд заставлял её соски затвердевать.
Глаза его пылали, ладони горели, но лицо оставалось невозмутимым. Он потянулся за её юбкой из красного газа и начал неторопливо, с тщательной медлительностью одевать её: держа за завязки, давал тонкому лёгкому шёлку скользить по её ногам и талии, а потом небрежно завязал пояс.
Её лицо, казалось, вот-вот вспыхнет.
Под юбкой — пустота, под одеянием — ничего. Торжественное церемониальное облачение в эту минуту выглядело так вызывающе и распутно, что она только сейчас поняла, насколько она перед ним ещё неопытна.
Он обнял её за талию, рука неторопливо проникла под одеяние, и хриплым голосом он произнёс:
— Мне нравится смотреть на тебя, когда ты выглядишь такой благопристойной.
Той ночью в этом же зале, глядя на её строгое алое чиновничье платье, он думал о её смелых, обжигающих движениях. Это противоречие было таким острым и таким волнующим, что в голове сами собой рождались всевозможные непристойные картины.
Она не могла вымолвить ни слова, почти тонула в этой обволакивающей, дурманящей теплоте, смутно чувствуя, что он сегодня совсем другой, но не успевала задуматься о том, отчего так. Взгляд её перелетел через его плечо и остановился на лежащем на полу церемониальном халате с золотым поясом:
— Ваше Высочество, тот халат…
Его рука по-прежнему неторопливо скользила по её телу. Он молчал.
В её глазах что-то потемнело, она тихо произнесла:
— Ваше Высочество скоро взойдёт на престол. Тогда он будет восседать на троне дракона, а я буду кричать «вань суй»1 снизу, и боюсь, что больше не смогу быть с Вашем Высочеством так близко.
Он по-прежнему молчал, но пальцы его чуть напряглись.
Она лежала на его плече и видела, что он упорно не отвечает. Решив, что он снова рассердился, она тихо засмеялась:
— Ваше Высочество сегодня так добр ко мне, что я почти готова поверить — Ваше Высочество меня любит.
Она говорила это шутя, желая вынудить его что-нибудь сказать, думала, он тут же возразит. Но прошло немало времени, а он так и не произнёс ни слова.
Он лишь повернул голову и принялся целовать её ухо. Долго. Потом тихо произнёс:
— Я не прошу ста лет жизни. Я прошу у неба тридцать пять: пять лет — чтобы укрепить державу, десять — чтобы дать народу благоденствие, двадцать — чтобы установить мир. Этого мне хватит на всю жизнь.
Она замерла — не ожидала, что он скажет ей это. Долго молчала, потом опустила ресницы, крепче обняла его за спину и с улыбкой произнесла:
— Тогда я проведу рядом с Вашем Высочеством все эти тридцать пять лет. Буду смотреть, как Ваше Высочество укрепляет державу, как даёт народу благоденствие, как устанавливает мир… И не отступлю от Вашего Высочества ни на шаг — пока смерть не разлучит нас.
Его рука резко стиснула её талию:
— Мэн Тинхуэй.
Она отозвалась и подумала, что не знает, почему ему так нравится произносить её имя. Зато знала, что ей самой невыносимо нравится его слышать: этот простой звук, казалось, вмещал в себя всё, что он хотел сказать, и что она хотела услышать — пусть то, что он на самом деле хотел сказать, может быть, и не совпадало с тем, что ей было нужно.
Она чувствовала его сдержанное, но густое, как смола, желание; видела, как всё жарче разгорается пламя у него в глазах — огонь, который жёг её всю, и она больше не могла противиться этому безмолвному зову.
Он смотрел на неё ещё мгновение, потом стремительно прильнул к ней губами — легкими поцелуями прошёлся по открытой коже, потом склонился ниже и принялся целовать и покусывать её обнажённую грудь под расстёгнутым воротом — то нежно, то резче.
Она обвила ноги вокруг его талии, всё ближе притягивая его к себе, — пока его горячая, налитая плоть не коснулась влажного, трепещущего входа. Тогда она прерывисто выдохнула ему в ухо:
— Ваше Высочество …
Обе его ладони поддерживали её мягкие ягодицы, чуть покачивая её из стороны в сторону, так что она едва соприкасалась с ним — скользила, дразнила, но не могла получить большего. Когда он увидел, как дрожат её губы и срываются с них один за другим короткие стоны, он медленно прикрыл глаза и снова позвал её:
— Мэн Тинхуэй.
В его лице ещё читалось напряжённое усилие воли, и это лишь разжигало её сильнее. Внизу становилось всё горячее и влажнее, в животе что-то жгло, как от укусов тысячи муравьёв. Она невольно качнула бёдрами вперёд и вдруг, одним движением, впустила его в себя.
Боль пришла сразу. Он резко нахмурился, ладони под её ягодицами застыли.
Она знала, что будет больно, но не думала, что настолько. Закусила губу, не давая себе кричать, всё тело напряглось, и она не знала, что делать.
Он тоже не двигался. Смотрел на неё, не отрывая взгляда, и только когда почувствовал, что внутри постепенно становится теплее и мягче, осторожно, медленно подался назад, боясь причинить ей боль.
Она сдвинула брови и тихонько вскрикнула — не поймёшь, от боли или от нечаянной дрожи наслаждения.
Этот звук заставил его стать ещё тверже и горячее. Сердце словно оказалось у неё в зубах — кисло, щекотно, невыносимо. Он осторожно двинулся вперёд, увидел, что её брови чуть расслабились, и продвинулся ещё немного…
Её руки намертво вцепились в его плечи, лицо залила краска. Внизу сначала было и больно, и щекотно, потом боль стала отступать, а щекотка нарастать. Когда он начал двигаться чуть быстрее, она почувствовала нечто тягучее и пронизывающее и не смогла сдержать стон:
— Дянься…
Он склонил голову и захватил губами её мочку, язык быстро кружил. Почувствовав, как она мелко дрожит у него в руках, он освободил одну руку, поднял её юбку из красного газа до пояса и длинными пальцами принялся разминать внутреннюю сторону бёдер, а потом потянулся к самому уязвимому месту в точке их соединения и мягко надавил.
Она не выдержала такого натиска, потянулась рукой запустить пальцы в его волосы, но рука не слушалась, всё тело обмякло, ноги, обвитые вокруг его талии, часто вздрагивали, и она уже не замолкала.
Но он вдруг замедлился и хрипло произнёс ей в ухо:
— Идём во внутренние покои.
Она едва пришла в себя и уже ощутила пустоту внизу: он поднял её на руки и понёс вглубь дворца.
Тёмно-синие занавеси тихо колыхались, готовые опуститься. На мягком ложе — прохладный шёлк. Чёрный балдахин, несколько золотых цветков — весь покой дышал томительным соблазном.
Когда он опустил её, внизу живота у неё невольно свело, и он тут же переменился в лице. Не успела она понять, что происходит, как он рывком навис над ней, глубоко, резко войдя в неё.
Одежды на них обоих были в беспорядке и переплетались. Он попытался разорвать её юбку — она засмеялась, испуганно вскрикнула, отвела его руки, сжала его бёдра ногами и, слегка прикусив алую губу, медленно сжалась внутри.
Он и вправду остановил руки. Выдохнул сквозь зубы, крепко обхватил её за талию и двинулся сильнее, яростнее. Приник к её губам и с трудом, сквозь зубы произнёс:
— Ты и вправду… такая… дерзкая… бесстыжая…
Каждый перерыв в словах совпадал с тем мгновением, когда он входил в неё до конца. Она задыхалась, одна рука упёрлась в стену у изголовья, другая нашла его поясницу и ягодицы, ногти впились в кожу, всё тело мелко дрожало, икры были натянуты до предела.
Он резко поднял её, прижал спиной к стойке ложа, замедлил движения — принялся скользить лишь по краю, одной рукой поглаживая её сосок.
Она задрожала ещё сильнее, бёдра бессознательно потянулись вперёд, но он намеренно отстранился. Снова и снова она тянулась к нему — и снова и снова не могла достичь желаемого. Наконец у неё вырвался тихий, почти жалобный стон:
— Ваше Высочество… я была неправа…
Он чуть распрямил насупленные брови, стремительно притянул её к себе, накрыл ладонью её ягодицы и двинулся навстречу с полной силой, отдавая ей всё.
Она была такой упрямой, такой несгибаемой, и такой гибкой, такой нежной. Она заставляла его хотеть входить в неё снова и снова — и тысячи раз ему было бы мало.
- «Вань суй» (万岁 / wàn suì) — букв. «десять тысяч лет»; ритуальный возглас, которым подданные приветствовали императора, пожелание ему долголетия и вечного царствования.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
