Эти слова были как острый клинок: пронзили её насквозь, от самой сердцевины вниз, и тот панцирь самонадеянной твёрдости, которым она так долго ограждала своё сердце, рассыпался в один миг.
Горькое, кислое что-то разлилось из груди, и она на мгновение забыла, как дышать.
Она всегда знала, что он не любит лишних слов,, но кто мог подумать, что этой ночью он скажет такое. Каждое слово — точно удар молота. И империю свою он призвал в свидетели.
Как вообще можно было представить, что он когда-нибудь скажет ей подобное!
Взгляда его не избежать — её лицо лежало у него в ладонях. Сердце поднималось волной, глаза намокли, его брови и глаза были совсем близко, но слёзы делали черты его немного размытыми. Прошло немало времени, прежде чем она чуть опустила ресницы, сдержала то, что рвалось наружу, и произнесла:
— …Я не расслышала.
Ладони его сжались чуть сильнее. Тонкие губы разомкнулись, и он тихо произнёс два слова:
— Лжёшь государю.
По всему телу прошла дрожь. Она по-прежнему не поднимала глаз:
— Ваше Величество хочет поклясться мне империей — как же я смею слышать такое? Я всего лишь один человек с одной жизнью. Разве мне позволено быть вровень с империей Вашего Величества? Если Ваше Величество настаивает на этом — значит, желает мне смерти.
Он провёл пальцем по её чуть дрожащим алым губам. Взгляд потемнел, голос стал ниже:
— Если я не поклянусь тебе империей, ты никогда не поверишь, что я говорю искренне.
Она думала, что он уже сказал всё, что хотел, но он не отступал. А слово «искренне» разрушило последнюю защиту, и она не смогла сдержать комок в горле:
— Я не прошу Ваше Величество быть искренним. Вашему Величеству незачем идти на это.
— А я прошу. — Брови его резко взлетели. Он вдруг прижал её к себе и, склонившись к её уху, тихо произнёс: — В детстве мой отец говорил: если по-настоящему любишь человека, самая большая боль — это когда тот человек тебе не верит. Правителю, который говорит о своих чувствах, легко не поверить — это я понимаю. Но я не хочу, чтобы ты раз за разом умаляла себя и раз за разом отказывалась верить мне.
Ресницы её затрепетали, слёзы покатились вниз.
Дело было не в том, что она не хотела верить ему. Просто не смела.
Между государем и подданным всегда пролегает бездна, и душу правителя никогда не угадаешь. Пусть он и говорил, что добр к ней по собственному желанию, она всегда думала, что это лишь способ удержать её в преданном служении. Она никогда не смела мечтать о его искренней привязанности. Лететь на огонь, зная, что сгоришь, — и всё равно не жалеть. Но этой ночью он сбросил весь холод, и ради того, чтобы она поверила, призвал в свидетели целую империю. Как после этого не верить ему!
Он гладил её волосы и продолжал:
— Ты думала, что все эти два года, раз за разом возвышая тебя, я просто использовал тебя как фигуру в игре против старых сторонников Восточной партии. Но ты не подумала о том, что без этого прозвища — фаворитка, вскружившая государю голову — ты бы просто не дожила до сегодняшнего дня. Ты беззаветно стремилась служить мне и нажила себе немало врагов среди сановников. Если бы старые чиновники не боялись твоей репутации, что им стоило бы уничтожить тебя?
Глаза её были полны слёз, она зарылась лицом в его грудь и не нашлась, что ответить.
Уголки его губ чуть дрогнули в улыбке. Он провёл пальцем по её щеке, смахивая слёзы, и голос его стал мягче:
— Мэн Тинхуэй, я не могу смотреть, как тебя обижают и унижают. И не хочу, чтобы все твои устремления оказалось негде приложить. Пока ты можешь спокойно стоять и действовать при дворе и в стране, что тебе до пересудов чистых чиновников⁴?
Она тихонько подняла голову, встретила его взгляд, и сердце её дрогнуло. Она хотела что-то сказать и не нашла слов. Просто тихо позвала его:
— Ваше Величество.
В глубине его глаз вдруг что-то всколыхнулось. Он сглотнул, помолчал и потом продолжил:
— Мэн Тинхуэй, когда я вижу твою улыбку, мне этого достаточно. Если ты готова мне верить — улыбнись. Можешь?
Лицо её вспыхнуло. Прошло немало времени, прежде чем уголки губ чуть приподнялись, и она, опустив глаза, произнесла:
— Я всегда думала, что Ваше Величество не любит лишних слов, и не знала, что бывают минуты, когда Ваше Величество говорит так складно и так убедительно.
Он смотрел на неё не отрываясь:
— Раз уж ты знаешь, что я не люблю лишних слов, запомни хорошенько то, что я только что сказал. Второй раз я этого не повторю.
Она кивнула и тихо сказала:
— Да, я запомнила.
Толстый снег у края бассейна понемногу таял. Капли ледяной воды одна за другой срывались вниз по каменному бортику, падали в воду и рождали маленькие, едва заметные круги. Ночное небо вдали потемнело ещё больше, редкие звёзды меркли рядом с блеском его глаз.
И только сейчас она поняла, что они пробыли в горячем источнике уже слишком долго.
Волны жара поднимались снизу, от кончиков пальцев к самому сердцу, её снова охватило смутное, тревожное томление. Кожа там, где она касалась его, стала невыносимо чувствительной, малейшее движение ощущалось почти как мука. Она долго терпела и наконец тихо произнесла:
— …Ночь уже глубокая, Вашему Величеству лучше бы отдохнуть пораньше.
Раз уж от него не дождаться того, что могло бы унять это беспокойство, то хотя бы выбраться из его объятий, чтобы не так было тяжело.
Он откинулся спиной на стенку бассейна, в его облике было что-то ленивое и безмятежное. Отпускать её он не торопился. Взгляд скользил по коже, выступавшей над водой, и в нём мелькали искры.
От этого взгляда её томление лишь усилилось. Лицо пылало, руки, обвитые вокруг него, покалывало и жгло.
Она отвела глаза, чтобы не смотреть на него, но тело само собой чуть повернулось.
В следующий миг его ладонь накрыла её грудь. Два пальца сжали розовый бутон, тёплая мягкая рука принялась неторопливо разминать её.
Она не ожидала этого. Между губ вырвался дрожащий звук, рука потянулась ущипнуть его за плечо.
Он медленно, не торопясь ласкал её. Рука, лежавшая у неё за спиной, притянула её чуть плотнее. Он склонил голову, взял губами мочку её уха и с расстановкой произнёс:
— Хочешь?.. Мм?
Волны расходились и опадали. Мелкая рябь горячего источника тихонько набегала на её тело — щекотала, ласкала — и она словно проваливалась в мягкую вату, только и знала что держаться за его плечи и шею, пока он не спеша пробуждал одно за другим все чувствительные места на её теле.
При каждом движении его руки она невольно прикусывала губу и тихо вздыхала.
Казалось, она тоже начинает таять, как тот снег, — медленно, по капле растворяясь у него в объятиях, сливаясь с водой горячего источника.
Пальцы его смещались вниз, и он спросил у её виска:
— Хорошо?
Увидев, что она кивает, он нашёл другое место и принялся разминать его, голос чуть охрип:
— А так?
Она тихо стонала не переставая. Пальцы глубже вжались в твёрдые мышцы у него за плечами. Глаза полуоткрыты, взгляд затуманен, и она едва держалась на ногах от охватившей её слабости.
Он внимательно следил за выражением её лица. Пальцы опускались всё ниже и наконец нашли самое нежное место, стали легко перебирать, поглаживать, и он всё так же спокойно спросил:
— Хорошо?
Лицо её пылало, вот-вот готовое вспыхнуть. Голос истончился до нити:
— …Хо… хорошо…
Она посмотрела на него сквозь пар, стлавшийся над водой, и увидела на его лице усилие сдерживаемого напряжения, но взгляд, обращённый на неё, был удивительно мягким.
Уголки его губ тронула улыбка. Пальцы внизу задвигались быстрее. Он склонил голову и нежно поцеловал её брови и глаза, тихо произнеся:
— Хорошо — и ладно.
Она не помнила, чтобы видела его таким нежным. Сознание начало возвращаться к ней. Рука скользнула с его плеча вниз, коснулась груди, она открыла глаза и сказала:
— Ваше Величество сегодня ночью… как будто другой…
Брови его чуть сдвинулись:
— В прошлый раз тебе было больно?
Она прикусила губу и покачала головой.
В сердце у неё что-то прояснилось. Его сегодняшняя нежность и сдержанность — это потому, что он боялся снова причинить ей боль, как в прошлый раз. Но ведь и она тогда не была кроткой — кидалась на него, кусалась и щипалась, выплёскивая злость, и лишь после нескольких таких вспышек они наконец потянулись друг к другу тепло.
При этой мысли сердце её снова размякло.
Она думала, что он просто жаждет её тела. Но с этой ночи она больше не позволит себе думать о себе так пренебрежительно. Он не хочет, чтобы она себя умаляла, — значит, и она не должна позволять себе прежних мрачных домыслов.
Она подняла ногу, обвила его за талию, приподняла руку и коснулась его щеки, потом наклонилась к его уху и прошептала:
— Когда Вашему Величеству хорошо — только тогда и мне по-настоящему хорошо…
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
